Сбитый лётчик

— Рейнхард? Вальтер не запер дверь. Гейдрих пришёл к нему, как был, помятый, небритый и грязный, и смотрел теперь голодным раненым волком, на лице его светились красным ссадины. Ехидная гадина Лина позвонила ему полчаса назад — предупредила, и ей не было завидно, нет, никакой ревности — она радовалась, что бурлящая смесь напряжения и раздражения прольётся на него. Она жалела. Вальтер отложил документы и поднялся, подошёл к нему, застывшему изваянием, пальцами почти коснулся небольшой яркой раны на его виске — остановился в сантиметре от. — Надо обработать… — Оставь. И до тебя желающие нашлись. Страх смерти — инстинкт, правило человеческого. Гейдрих устал: мелкие морщины на лице заострились, посерела кожа, и взгляд его был колючим, но растерянным и сморенным, — и смертность свою он осознал лишь вчера, у русских в тылу, и расстроился из-за этого с детской искренностью. Вальтер не собирался читать ему нотации, что-то запрещать и дразнить заплаканными глазами. — Ужин и душ? Кресло было глубоким и тесным, на столике при нём стояла початая бутылка белого вина и одинокий бокал. Вальтер дался рукам, когда Гейдрих утащил его за собой, на себя, и тонкий шёлковый халат он надел специально: в нём не было ни пошлости, ни изысков, но носить его полагалось поверх рубашки и брюк, а Вальтер под ним нагой совершенно и неприкрыто — длинные полы лизнули выставленные напоказ бёдра. — Брезгуешь? Слабости свои Вальтер знал. И Гейдрих его привлекал как мужчина, своей властностью, жестокостью, своей силой и смелостью, бескомпромиссным умением давить и решать любые проблемы. Он не брезговал, нет, весь Гейдрих под ним — триумф мужского: военная форма, ссадины и грязь, нависший над ним призрак боя. Серовато-синяя лётная сидела на нём хуже строго серого эсэсовского кителя, и петлицы не под стать — майорские, но Вальтер не жаловался — он обнял охотно, прижался к его широкой груди, к запаху гари, металла и самого тела, стал слушать, как под щекой лениво колотилось сердце. — Посмотри на меня. Пилотку свою Гейдрих снял и на него одел кособоко. Геринг лопнул бы от злости, увидев это, стал бы кричать — Вальтер улыбнулся, поправил её так, чтобы примерно по уставу, и голову гордо задрал, красуясь. Хотя куда уж ему до сахарных юнцов из люфтваффе. Халат сполз с плеча, а под ним — измеченная кожа, вереница укусов, засосов и синяков. Гейдрих взял его за подбородок, оценивая. Пальцы его, грубые и шершаво-тёплые, вывели линию челюсти, влезли мельком к губам и сползли на шею, сжали — играючи-опасно, с намёком, тяжёлой пульсацией сдавили артерию, и Вальтер весь подобрался. Что-то он сделал не так, перестарался, и вот результат. — Бестолковая кукла. Гейдрих — маятник, его качало. Он выбрал себе в любовницы его — любовника, и стал искать в нём и женское, и мужское, он упивался показной слабостью и ломкостью — и её же ненавидел, он хотел бараньей офицерской настойчивости — и наказывал за неё. Погибнет он — Вальтер мелочно обрадуется. Потому что между ними все было странно, опасно и липко, у них рабочее с личным и личное с рабочим, он отчёт месяц назад рассказывал, стоя раком, и всякую гордость Гейдрих из него вытрахал: лучшее оружие в этой их «любви» — женская лицемерная хитрость, а не мужская горделивая настойчивость. Через раз. Поэтому Вальтер улыбнулся ему, снова, улыбнулся почти искренне, и ладонь свою, чуть липкую от крема, пристроил поверх его, сжимавшей шею, и — Гейдрих расслабил пальцы, дал ему погладить, размять, и по пыльному рукаву кителя невесомыми движением провести к лицу, к щеке. Она сухая и колючая, и светлая щетина чуть блестела в тусклом вечернем свете. — Вы мне больше нравитесь гладковыбритым. Он не тащил Гейдриха силком к аэродрому, и в самое пекло не толкал, но за плохое его настроение в очередной раз расплачивался собой. Бокал с вином горел жёлтым — Вальтер взял его и поднёс к большим губам Гейдриха, аккуратно помогая отпить, вовлёк его в домашнее, сытое тепло своих объятий, и поцелуй после у них вышел кислый, хмельной и отстранённый. — Хочу отправить тебя на фронт. Протяжённый и многолюдный восточный фронт обязан был стать любимым кнутом в красивых руках, и он не удивлялся этому, и верил наплывами — сначала в западный, теперь в восточный. У игры были правила. Вальтер опять подставил шею, наклонился вперёд — с Гейдрихом нужно было как с животным, у него меры доверия и покорности понятно чёткие: он прикусил кадык, повёл носом, вцепился в плечо, руками пробрался под халат — грубо и неласково огладил абсолютно плоскую грудь и сдавил рёбра, и пальцы его идеально легли в углубления-просветы меж них. — Нет, какой тебе фронт, ты — баба, твой удел — сидеть в столице и ждать с войны настоящего мужчину. Вальтер мужчина, и им оставался, но стоило бы Гейдриху сказать, что смысл его жизни — рожать детей, Вальтер лёг бы на спину, раздвинул ноги и стал бы старательно делать вид, что очень, очень хочет десятерых. Фронт — смерть для него. Он не солдат и даже не штабной военный, и если оборзевшему от власти Гейдриху сегодня хотелось из него бабу — Вальтер будет бабой. На вечер. — Нежный такой. Надо было оставить тебя в преподавателях, бесполезной учёной крысой.