Сочный

Вальтер раскатал по члену презерватив. Он легко нашёл бы себе нетронутого послушного мальчика, и не пришлось бы изнурительно играть в кошки-мышки, но так — слишком просто, под ним лежал горделивый генерал с красивым телом и сучьим характером, под ним лежал сам Рейнхард Гейдрих — и приглашал. В нём не было ни нежности, ни кокетливости — упрямая прямолинейность. Он раздвинул свои длинные жилистые ноги и дал Вальтеру скользнуть внутрь, в неприветливое жаркое нутро, и отозвался на это громким, капризным вздохом. Торопиться было некуда: здесь терпение и ласка — лучшее оружие. Волосы его светлые бесстыдно разметались, легли лёгкой непослушной волной по подушке, и на холодном, бледном лице вылезли эмоции: покрасневшими щеками, зацелованными, припухшими губами, привычно похотливым взглядом. Гейдрих здесь — король, он лежал разнеженный и открытый, залюбленный, и не проявлял ни капли инициативы — всё равно направлял, Вальтер весь — для него, и большие руки впились ему в рёбра, новыми синяками поверх старых, склонили к телу, сочные бёдра обняли пониже талии тисками, и Вальтеру сделалось тяжело, очень тяжело под этим весом. — Ну что вы… Гейдрих тугой, тесный, на нём не легче, чем под ним. Он почувствовал скорый и неглубокий, резкий толчок — из тех, что на пробу, — и обхватил головку почти до боли своим лихорадочным, близким огнём, и у Вальтера по позвонкам колючая дрожь пробежала мурашками. Это был эгоизм, он ликовал колотящимся сердцем. Только Вальтеру Гейдрих позволил использовать себя, с ним одним об этом помыслил, его одного подпустил настолько — и терпел теперь из чистого упрямства. У них мог бы быть очередной поцелуй, но Вальтер не доставал до губ: он замер бестолково около ключицы — прикусил её лёгонько, гадливо оставив крошечное пятнышко, сухими прикосновениями сполз к рёбрам и груди, щекой притёрся к коже и толкнулся — скользнул ещё глубже в тело, и Гейдрих сжался обиженной на грубость девственницей, вздохнул горько — и Вальтер мстительно подумал, что так ему и надо. Немного дискомфорта. — Расслабьтесь же, вам самому плохо. Ждать надоело смертельно. Он хотел быстро и по самые яйца, но — успокаивал, целовал ямку меж ключиц и двигался медленно-медленно, с тщательно высчитанной размеренностью — и не до конца, пока Гейдрих обнимал его, тянул к себе и мокро дышал в макушку. Вальтер сжимал его по-женски мягкие, большие бёдра, пальцами тонул в них и надеялся оставить синяки, мял упругие бока и всё осторожничал, чтобы лишней боли не причинить. Синяки ведь всё-равно останутся на нём — вместо простыней Гейдрих комкал его кожу, давил и царапал, и сильные натренированные ноги стискивали с упорством наездника на строптивой лошади. Вальтер даже так, сверху — лишь игрушка.