Между ними

— Я пойду. Доброй ночи, господа. Эта попойка Вальтеру надоела смертельно. В кабаке тихой пустотой растеклись белёсые предрассветные сумерки: за стойкой дремал немолодой хозяин, Мюллер осовёло рассматривал желтоватый от табачного дыма потолок и цедил уже не вермут — кислый кофе, Гейдрих думал о чём-то: поджатые губы, пустой строгий взгляд, хмурые брови — почти рабочая сосредоточенность. Вальтер ни на секунду не поверил в яд, но гордость взыграла обиженно. Гейдрих выбрал против него жестокую, низкую издёвку и надуманный повод, довериться решил мерзкому баварскому колхознику — не ему. А после лапал под столом и шептал на ухо свои пьяные, липкие пошлости. Не извинения. В туалете мутный полумрак — трещала блёклая лампочка без абажура, заляпанное тусклое зеркало видело лучшие дни и стены были выкрашены мерзким, бесцветным серым — точно новая эсэсовская форма, на узком выступе стены громоздился сухой пыльный цветок. Вальтер провернул ржавый вентиль крана, набрал в ладони холодной, железистой воды и умылся, загудели старые трубы и в ушах от недосыпа зазвенело — он совсем не заметил, что был уже не один. Гейдрих пьяный, наглый и сильный. Он схватил за бёдра и толкнулся в них, вжал в раковину и стал тереться уличным псом, целовать в макушку, и талию обхватил крепко, чтобы в сторону ни шагу — Вальтер всё это уже знал, видел сотню раз до, и нежность он принял бы со смирением — запил ею горькую спиртовую обиду. Но желание опять его поиметь проглатывать не захотел. — Уберите руки, герр группенфюрер, вы нарушаете закон Германии! Вас посадят! Гейдрих цокнул недовольно у него над ухом и протащил к стене, к выступу, силой усадил рядом с цветком и коленом втиснулся меж ног — так, что не слезть, и колкая, почти игривая пощёчина совсем не удивила — полюбившаяся им прелюдия. У Вальтера был козырь. — Мерзкий мужеложец, вас же дома ждут жена и дети! Герр Мюллер! Он закричал, звучно и звонко — Гейдрих зажал ему рот ладонью. — Не визжи ты. Будешь ещё строить из себя поруганного святого. Это — всё-таки извинения, странные чересчур, потому что Гейдрих одёрнул брюки и опустился перед ним на колени, и красивыми пальцами без лишней скромности расстегнул Вальтеру ширинку, член освободил от белья и погладил грубовато-нежно, сухо и настойчиво. — Не рассчитывай, что это когда-нибудь повторится. Перестарался. Извиняться было не за что. Вальтер Лину трахал, да, и не раз — но не в тот вечер. Достопочтенный муж фрау Гейдрих проводил долгие ночи с любовником, от неё едва ли скрываясь, — ей становилось интересно, что же он в нём нашёл, и их тягуче-правильные вечера в семейном кругу её обидчивое женское упорство только сильнее раззадоривали. Но обоих Гейдрихов он привлекал по-разному, они его — тоже, Лина была простой и скучной, трепетно отзывчивой. Вальтер с ней всегда осторожен и ласков. И на него стояло куда крепче, чем на неё — рассказывать им об этом он не собирался. Гейдриха никогда не заботило его удовольствие, и кончал под ним Вальтер стыдливо и неправильно — будто бы назло, лишь от того, что все свои предпочтения он находил воплощёнными в этом мужчине, и ночь сегодняшняя — наконец про него целиком, он с мерзким удовольствием закинул ноги Гейдриху на широкие плечи, и холодное, породистое лицо оказалось к его вялому члену близко-близко. И бёдра его на контрасте смотрелись слишком тонкими, тщедушными, и цвет его брюк Гейдриху не шёл. Мелочи. Детали — дальше, они в хищном и голодном блеске прозрачных глаз, в молчаливом понимании, что легло между ними белым шумом: за один этот минет Вальтер задолжает ему десять, когда-нибудь потом. Но сначала — рот его был жарким, мокрым, жадным — и неумелым, совсем неумелым, Гейдрих обхватил полными губами под головкой и зубами царапал, скрёб больно-больно, без всякого удовольствия — у Вальтера всё равно встало, и языком он зализывал, пускай совсем не старательно, и уздечку ласкал скорее случайно, но всё вместе — складывалось, собиралось в невыразимо тонкую ласку. Здесь — зрелище, генерал перед своим подчинённым извинялся, как шлюха — телом. Вальтер перебирал его короткие и липкие от помады светлые волосы, чуть тянул за них и массировал затылок у корней, пока не выдержал — надавил, хотел толкнуться глубже, к тесной глотке и подальше от зубов, но Гейдрих не позволил, по руке ударил с обидной силой. Никогда он не взял бы глубже — он не умел, и минет этот был отвратителен, и стояло у Вальтера вопреки — только крепче. Гейдрих хлюпал, давился слюной и заглядывал ему в глаза, и злоба его мешалась с гордой растерянностью, с невысказанным «ты у меня один из первых». Вальтер прощал неопытность. Он смотрел, как в полумраке туалета красноватая головка его члена исчезала у Гейдриха меж натруженных и припухших губ, как втягивались ямками худые, выбритые щёки, как розовели в явном, стыдном и вязком возбуждении его скулы. Вальтер почувствовал, как в подступающем оргазме сладко задрожало тело, и стиснул бёдра, напрягся весь — не дал от себя отодвинуться, заставил Гейдриха проглотить всё до капли. Надо бы снова напроситься на тет-а-тет к Лине. Но сначала — недовольный Рейнхард.