Лунный кот

— Вик, я… Джейс отрывается от мягких, влажных, зацелованных губ Виктора и ломко упирается рукой в дверь — в которую Виктор вжат спиной, пришпиленный телом Джейса. У него наполовину разобраны жилет и рубашка, и в темноте белые и нежные как фарфор тончайшей работы ключицы почти светятся — сверху над одной краснеет, расплывается засос. Боги, когда Джейс успел поставить засос! Глаза Виктора тоже почти светятся отблесками уличного фонаря, заглядывающего в окно комнаты, — и в них спрятано тёплое и ласковое. А Джейса накрывает паникой.  Что он делает? Как это произошло? Почему Виктор позволяет ему вытворять эту дичь? Виктор хитро прищуривается, проскальзывает под рукой, небрежным движением скидывает туфли и неровной музыкальной походкой, как высекающим ритм стаккато, выжженным у Джейса огненными рунами в сердце, направляется к кровати в глубоком трёхгранном эркере напротив двери. Окно посередине небрежно занавешено покрывалом, те, что по краям, голые. Этаж цокольный, но высокий. Это хорошо, что высокий, а то жил бы Виктор как на улице. Надо купить ему шторы, вот что. Виктор садится на край накинутой одеялом, но не заправленной кровати, коротким грациозным движением задвигает трость за изголовье. Вытягивает больную ногу, давая ей отдохнуть. О боги, я же не сильно наседал? Я же не сделал ему больно? Да чтоб тебя, Джейс Талис, что с тобой не так?! — Джейс, — мягко говорит Виктор, — помоги, пожалуйста, снять ортез.  Джейс путается пальцами в шнуровке своих сапог, мысленно проклиная вычурный пилтоверский стиль последнего сезона, сдирает их, преодолевает небольшую комнату в пару длинных шагов и приземляется на колени перед Виктором. Руки моментально находят кожаные ленты и застёжки. Джейс делал этот ортез сам, продумывал конструкцию, подгонял. Сам уговаривал упрямого Виктора ортез носить — тот пытался отговориться, хотя и он, и Джейс прекрасно знали, что Виктор просто не хочет добавлять видимости своему состоянию. Это было глупо, его ноге нужна была поддержка, и Джейс в конце концов его убедил. Джейс знает каждый дюйм ортеза и каждый дюйм этой изящной ноги. Вот же оно, прямое доказательство, что всё было нормально — он снимал мерки, и точно помнит, что держал себя в руках, а не исходил слюной на своего лучшего друга. Хотя нога всегда была чертовски красивая, это отрицать невозможно.  Давление ремней спадает, и Виктор издаёт тихий стон облегчения. У Джейса снова темнеет в глазах и начинает пульсировать каждое нервное окончание.  Ах да, вот как оно покатилось к чертям. Эти. Невозможные. Звуки. Когда? Когда они начали сводить его с ума? Что Джейс знает безусловно — как знает наизусть слова колыбельной, которую каждый вечер перед сном пела ему мама, — что отдал своё сердце Виктору их первой ночью, стоя на краю над жадной страшной темнотой.  Спи, мой мальчик, ног не бей Будет доброй ночь к тебе Лунный кот, пушистый хвост Принесёт корзинку звёзд Было невозможно поверить — иногда даже сейчас, спустя пару лет совместного дневания и ночевания в лаборатории, — что Виктор существует на самом деле. Что поломавшийся от отчаяния ум Джейса не придумал идеальное существо с пламенным сердцем, верой в то, что мир можно изменить к лучшему, невообразимой остроты интеллектом, ехидное и доброе, с завораживающими бесконечно длинными ногами. Как будто все несовершенства — хворое тело, ужасное детство в кошмарном месте, звонкий чужой акцент — вынуждены были манифестироваться, чтобы уравновесить невозможность его бытия, чтобы Виктор оказался реальным. Иначе бы его унесло звёздным ветром в страну невоплощённых идей. И Джейс бы снова остался один. Джейс с той ночи не сомневался ни мгновения, что любит Виктора. Ну… Как брата, как самого родного человека, как чудесный дар богов, которые почему-то смилостивились над ним, дёрганым неудачником с безумной мечтой. Джейс стоял рядом с тонким изящным силуэтом, и весь мир откровенно поделился по его контуру: внутри  — тепло, родственность и красота, от которой немножко сжимается сердце; снаружи — острые грани и холодное непрекращающееся противостояние. Силуэт внутри надо было защитить во что бы то ни стало. Виктора защитить. Хотя чаще казалось, что это Виктор защищает его — уже одним своим существованием, как магический оберег, как причина жить. И ещё невозможно было перестать его касаться. Как подсолнух не в состоянии сопротивляться, перемещая цветок вслед за движением солнца, так Джейс не мог быть рядом и не подносить ладони к этому чудесному теплу. Он же не имел в виду ничего такого! Это никогда не казалось неуместным! И не было… Неуместным… Так ведь? Эта зима была на редкость холодная для приморского климата и очень тоскливая. Завывало, заметало по подворотням. Белокаменный город прогресса стал просто белым, пришлёпнутым сверху тяжёлой серой облачной массой. Неба не было как категории. Лунный кот совершенно забыл про Джейса и корзинки со звёздами не приносил. Джейса всё время знобило, иногда ни с того ни с сего наворачивались слёзы. Он гораздо чаще пропадал в кузне, выковывая совсем уже ненужные дубли деталей или бездумную околохудожественную ерунду, но и жар горна не согревал. Сны были страшные: маг не спасал их с мамой, а смотрел чёрными дырами вместо глаз, как они коченеют в снегу, и обжигающий мороз струился из-под его капюшона. Они с Виктором застопорились на дурацкой направленной левитации и необходимых для процесса рунах. Если математику можно было рано или поздно разгрызть, то вся рунная лингвистика с её двойными, тройными, десятерными смыслами переводов выводила Джейса из себя. Они ждали доставку редкого словаря из Шуримы и тем временем просто перебирали вариации, как дрессированные обезьянки. Угх… И тут ещё приём у Кирамманов. Джейс гордился тем, что может убедительно изображать из себя галантного и безукоризненного члена общества. Ему давалось это с трудом, но без тщания не бывает успеха (или как там любит высокопарно выразиться профессор Хаймердингер). Так что в этот отвратительно стылый вечер он старался. Очень старался. Раскланивался, подхватывал осточертевшие будуарные разговоры. Улыбался заносчивым мужчинам и одеревеневшим женщинам. Но в желудке как будто застряла ледяная глыба. И он заливал эту глыбу то шампанским, то виски бесстыдно долгой выдержки, то какой-то приторно-сладкой ионийской жижей. И всё, чего он хотел — и хотел всё сильнее и невыносимее с каждым выпитым бокалом, — это оказаться в лаборатории, с Виктором. С Вик-то-ром. И его бесконечными прекрасными ногами. Ммм… Между его бесконечных прекрасных ног? Ннет, погодите. Это… не… то.  Плюнув на приличия, он прокрался неровным шагом из резиденции Кирамманов, и ворча под нос что-то нечленораздельное в адрес всего пилтоверского высшего сословия, пошёл, как притягиваемый самым мощным магнитом во Вселенной, в сторону Академии. Джейс знал, что Виктор сидит в лаборатории и, освещаемый синими вспышками, упрямо перебирает бессмысленные комбинации рун, чтобы не терять прогресс в разработке хекс-врат. Потому что хекс-врата означали новые инвестиции, а новые инвестиции означали свободу исследовать что-то полезное для его злой несчастной родины. И лучше бы Джейсу было ему не мешать, а идти сразу домой, принять горячий душ, забраться под три одеяла и надеяться, что этой ночью маг смилостивится и не станет сниться. И надеяться, что приснится лунный кот… И на этой мысли в хмельной голове Джейса вдруг с неслышным, но отчётливым щелчком родилась уверенность — чистое аксиоматическое знание — что лунный кот это Виктор. Это было так очевидно и так всё расставляло по местам, что Джейс рассмеялся в голос, выпуская искрящееся облако пара изо рта. Мама, он пришёл ко мне ночью. И он принёс звёзды. И магию. И красоту. Мама, я такой счастливый, что он у меня есть. Джейс влетел, спотыкаясь, в лабораторию, содрал толстые перчатки и сделал несколько попыток засунуть их в карманы. Карманы, кажется, кто-то зашил. Виктор повернулся на крутящемся стуле, задрал на лоб защитные очки, оценивающе окинул взглядом взлохмаченное пьяное безобразие, которое, очевидно, представлял из себя Джейс, и его глаза засияли от сдерживаемого смеха. И был он такой прекрасный и такой невыносимо родной каждой своей родинкой и мимической морщинкой, что Джейс уронил перчатки на пол, проскользил к нему с изяществом передвижной бочки с квасом и неловко и благоговейно бухнулся у его ног на колени. Виктор смотрел и улыбался, и ждал. А от Джейса куда-то сбежали все слова, и губы не слушались. Джейс перевёл дыхание. Ещё раз. И наконец смог выговорить: — Вик, ты ж знаешь… Я убью за тебя… Или ум… умру. — Хмм… Так убьёшь или умрёшь? — Убью. И умру! — А ты можешь не покидать бренный мир после убийства или это никак не предотвратить? Ох, эта приподнятая левая бровь. — Ты из… здеваешься, — грустно констатировал Джейс.  — Немножко, — ласково согласился Виктор. В глазах его скакали чертенята. Медовые маленькие шалопаи. Он поднял руку и положил прохладную узкую ладонь на разгорячённую скулу Джейса, и Джейса повело — он, как телёнок за материнским теплом, последовал за этой ладонью. Тихонько боднулся в неё. Взял в горсть своей ручищей, мозолистой, обожжённой. Повисла мягкая пауза. Долгая. Комфортная. Время лениво капало. Виктор не отнимал руку и даже приспособил вторую к макушке Джейса и ерошил его вихры. А Джейсу всё казалось, что надо сейчас сделать что-то ещё. Что-то… Прижать ладонь Виктора к губам. Очень бы хотелось. Но Виктор же не девица на выданьи. А Джейс откровенно пьян и тяжёл, и ему… надо… спать. — Я пошёл домой, — сообщил Джейс и начал подниматься.  — Никуда ты не пойдёшь в таком состоянии. Снимай верхнюю одежду и иди на диван. — Виктор сказал это безмятежно, без нажима или повелительности. Он никогда не нажимал и не повелевал. Это было чертовски приятно.  Джейс немного поразмыслил, с наползшим ужасом представил ледяную промозглую ночь снаружи и начал стягивать пальто.  Когда он добрёл до дивана и рухнул на него так, что пружины отчаянно взвизгнули, Виктор уже выключил верхние лампы. Псевдоокно, установленное по требованию Хаймердингера после памятного взрыва в его лаборатории, оптической системой зеркал собирало с улицы свет фонарей и наполняло тьму помещения мягкой белёсой дымкой. Всё казалось нереальным, чуть сказочным. Лунным. Джейс почувствовал, как сиденье дивана прогибается под весом второго тела. — Ты чего? — глухо пробормотал Джейс, которого уже утаскивало в поволоку сна. — Иди домой. — До комнаты Виктора было пройти всего пару коридоров. — Тебе же тут будет неудобно.  — Я хочу с тобой, — негромко и очень просто ответил Виктор. — Двигай свою пьяную задницу.  Джейс перекатился, освобождая пространство, упёрся спиной в вельвет обивки. Какие тяжёлые веки, каждое пуд весом. Виктор лёг рядом — тёплый, острый в локтях. Вот. Вот тогда оно и случилось. Виктор, уставший от долгого сидения в одной позе, вытянулся, потянулся, давая отдых забитым мышцам, и застонал. Это был низкий вибрирующий звук, исходящий как будто сразу из всего его тела. Идеальный певучий образчик его приятного баритона. Нечаянно выданный секрет о чём-то личном и обычно спрятанном глубоко — на этой глубине невозможно притворяться, невозможно быть никем, кроме себя самого. Это было внезапное воплощение всей телесности Виктора, и это было так изумительно, сумасшедше прекрасно, что, спустя один пропущенный удар, сердце Джейса зашлось в бешеном престо. Он лежал, распахнув глаза, мгновенно протрезвевший. По шее, по торсу, по ляжкам рассыпа́лись мурашки размером со спичечные головки. Он был возбуждён так, что члену было больно во внезапно тугих брюках. Он весь превратился в дикое жадное желание — дотронуться, и трогать, и трогать, и высекать ещё эти пленительные звуки, и обладать, как океан обладает водой, и принадлежать, как земля принадлежит небу.  Джейс застыл в панике. Ни одной внятной мысли в его опустевшей голове. Пульсация в его отяжелевшем паху. Так он и лежал, в ужасе и с почти религиозным надломом, не шевелясь, пока дыхание засыпающего Виктора успокаивалось.  Следующие пара месяцев превратились в сплошную сладкую, но от этого ещё более мучительную пытку. Джейс, цепенея и с затаённой жадностью, ждал, когда Виктор снова издаст этот звук. Рано или поздно это происходило. И Джейс оставался сидеть перед столом, стоять у доски, вышагивать по лаборатории — весь в гусиной коже, болезненно возбуждённый и с абсолютно пустой головой. Джейс даже не пытался начать осознавать ситуацию. Он молчаливо согласился со своим внутренним собеседником, что, пока никто об этом не знает, никто не будет оскорблён и ничего не будет безвозвратно испорчено. И может быть — может быть — это наваждение пройдёт само по себе, и всё вернётся в нормальное русло.  Наваждение не проходило. От постоянного ожидания этого звука Джейс начал реагировать уже не только на стоны облегчения, но и на задумчивое гудение Виктора себе под нос во время решения уравнений, низкий, чуть охрипший с утра голос, покашливания и смешки. Словарь из Шуримы приехал, и с направленной левитацией наконец разобрались — по крайней мере, на уровне твёрдой гипотезы и хлипкого прототипа. Следующим большим этапом была телепортация, и количество задействованных в процессе рун стало поистине грандиозным. Как пилтоверцы на главной площади в День Прогресса, переменные теснились на доске, осыпались жирной меловой крошкой, переползали на приколотые по стенам листы. Работа кипела, и Виктор был полон яркого заражающего энтузиазма. Он то и дело вскакивал с места, разражался одухотворяющими тирадами и великими идеями. Трость цокала по каменному полу, медовые глаза сверкали, и Джейс любовался точёной фигурой, омытой светом, — и счастливый, и несчастный. Утонувший во всех чувствах разом. Отказавшийся от всех мыслей. Ждущий, когда его снова вспорет жарким сладким желанием — как наркоман, предвосхищающий дозу. Он вышел из здания Академии в ещё вполне приличное время. Дымчатая прохладная синева зенита, на горизонте превращающаяся в феерический алый, только начала нехотя отдавать звёздам право на видимость. Крохотные бледные точки тихо мерцали в угасающем небе. Этот промежуток в сутках каждый раз напоминал Джейсу, что звёзды над ним всегда, даже когда он ослеплён очевидностью дня. Это было приятное знание.  Джейс шёл бездумно, не торопясь, вдыхая весенний свежий воздух, и думал, что если бы он осмелился писать в дневник о происходящем, последняя запись выглядела бы как-то так: «Сегодня Виктор стонал два раза. Сначала утром, когда от Хаймердингера пришла новая редакция “Техники безопасности”, и там оказался под запретом сплав, на который мы очень рассчитывали в создании хекс-сварки. Я не мог дышать около минуты. Потом был обед, я принёс сэндвичи с сёмгой из кафе и по дороге ещё купил лимон, чтобы сбрызнуть рыбу. Виктору очень понравилось, он одобрительно мычал, отчего я чуть не впал в кому. Я сказал, что не голоден, и он может съесть мой. Когда я понял, как двусмысленно звучит это предложение, мне пришлось ненадолго выйти в коридор. Очень устал, что от Виктора приходится что-то держать в тайне. Надоело чувствовать себя то ли безумцем, то ли наркоманом. Наверное, пришла пора что-то решать». Решать что-то и правда было пора. Наверное. «Например, — бойко начал генерировать идеи неутомимый внутренний собеседник, — ты можешь игнорировать теоретическую часть проблемы и решить её практически. Сходи на свидание с девушкой, доведи дело до постели. Ты очень давно ни с кем не делил постель. Пару лет... Если подумать». Мысль была здравая, и несколько секунд Джейс заставлял себя радоваться её безукоризненной простоте. Но — в ответ на усилие — в груди что-то противно заныло, и стало так тоскливо, что Джейс испугался, что сейчас позорно расплачется посреди улицы.  «Ну или, раз у тебя, оказывается, такие предпочтения, боги знают, откуда и почему, сходи на свидание с молодым человеком».  Тут к тоске в груди Джейса добавилась откровенная паника, которая своей интенсивностью не давала ухватить, что же вообще не так с этой идеей. «Да твою же мать, что ж ты нервный такой. Ну давай вернёмся к теоретической части и подумаем, чем это может быть. Побочный магический эффект от какого-то эксперимента?» А ведь это мысль! Да, именно так! — Джейс решил игнорировать и скептический внутренний настрой, и тот факт, что с научной точки зрения это была полная белиберда. Да, магический эффект, и он обязан рассказать всё Виктору. Как научному партнёру. Это ответственное и правильное решение.  Джейс не успел заметить, как повернулся и быстрым шагом двинулся в сторону Академии. Догорающее солнце опускалось в море, покрывая напоследок крыши тёмным золотом.  Порывисто открыв тяжёлую дверь, Джейс шагнул в лабораторию. Виктор стоял у небольшой конфорки в углу и колдовал над железной кружкой. Опять кофе на ночь, боги. Джейс приблизился. Виктор снимал с плиты кружку, придерживая её сложенной в несколько слоёв форменной рубашкой, давно превратившейся в подобие полотенца на их импровизированной кухоньке.  — Вик, я… Джейс заколебался. Виктор глянул на него почему-то застенчиво, из-под полуопущенных ресниц и поднёс кружку к губам. За секунду до того, как это произошло, Джейс уже с ужасом понимал, что всё кончено. Виктор отхлебнул горячую жидкость и благостно простонал. Что было дальше, помнилось плохо. У Джейса хватило остатков выдержки аккуратно вынуть кружку из рук Виктора, абсолютно проигнорировав её температуру. Потом были губы, упоительные, такие мягкие, и сначала удивлённый вздох, как вступление к божественной симфонии, затем тёплые «ммм» и «ах», и Джейс вышагивал губами по нежному горлу, проводил языком по вибрирующему кадыку, путешествовал лёгкими касаниями зубов от прекрасного маленького уха, вниз, к плечу, рубашка, кто придумал эти чёртовы рубашки, снова губы, и теперь язык, влажные чмокающие звуки, превращающие Джейса в абсолютное месиво, Виктор, одуревший, раскрасневшийся тянет его прочь из лаборатории, тёмные коридоры, прижать к стене, выцедить ещё один сладкий сдавленный «ох», целовать его не занятую тростью ладонь, вжимаясь лицом, погружать его ловкие сильные пальцы себе в рот, влажно обсасывать каждую фалангу, впитывать всем существом грудной мягкий рык, рождённый в ответ на ласку, следовать за Виктором как мотылёк за свечой, прижать к двери его комнаты снаружи, мешая достать ключи, прижать к двери его комнаты внутри… И вот он здесь. В полутьме. В точке невозврата. На коленях между самых красивых в мире бесконечно длинных ног. В полной заднице. — Вик, я… — пытается снова начать Джейс.  Виктор берёт его лицо в ладони и очень тихо, очень бережно спрашивает: — Джейс, что не так? Джейс судорожно выдыхает, зажмуривается и с тоской давит из себя: — Я сошёл с ума. Я не знаю, почему я это всё чувствую. Я не должен был. На тебя… бросаться… как дурное животное. Ты самое главное, что есть у меня в жизни. Самое. Главное. И теперь ты вправе на меня злиться, выставить за дверь и пересмотреть… нашу дружбу… На последних словах Джейс переходит на задушенный шёпот. — Но я не хочу на тебя злиться, я хочу тебя целовать… — говорит Виктор, и хотя Джейс мгновенно впадает в сладкое оцепенение от этих слов, ещё его продирает насквозь, как колючей проволокой, от тона, каким они сказаны, потому что Виктор явно расстроен. Только не это, только не расстроенный Виктор! Джейс вдруг понимает, что как бы хорошо Виктор ни держал фасад, он волнуется, его руки на Джейсовых щеках чуть подрагивают, а зрачки расширены не только из-за поцелуев. Виктору важно происходящее, и он тоже отчаянно боится что-то испортить. Джейс снимает со своего лица прохладные ладони, и одну над другой прижимает их к сердцу. Он смотрит в тревожные глаза — завораживающего медового цвета даже в полутьме неосвещённой комнаты и, набравшись храбрости, призвав в команду поддержки всю силу воли и до тошноты разумного внутреннего собеседника, говорит: — Я никогда не думал, что мне нравятся мужчины. И… Ну… Если честно, не так уж мне и нравятся мужчины. Я схожу с ума по тебе. И вообще не понимаю, что с этим делать, и как правильно поступить.  Виктор медленно, глядя Джейсу в глаза, преодолевает немного пространства между ними, на миг останавливается, взглядом спрашивая разрешения, и придвигается ближе. Ещё чуть-чуть ближе. Ещё. Наконец его губы невесомо притрагиваются к губам завороженного Джейса. Тёплым дыханием проходятся по щеке. Роняют нежное прикосновение к виску.  — Я могу как-то облегчить эту интеллектуальную ношу? — от негромкой бархатной интонации, заполнившей ухо, Джейс растворяется в истоме. Затем сглатывает, переводит дыхание и смущённо выговаривает: — Дда... Ты мог бы… Постонать? Виктор отклоняется назад, глаза его чуть расширены в удивлении, в них вспыхивает такой родной сдерживаемый смех. Он легонько хмыкает и вглядывается в Джейса, словно оценивая искренность — или степень сумасшествия, кто знает. — Тогда мы вынуждены иметь дело с причинно-следственным парадоксом, — наставительно говорит Виктор, лучась от удовольствия. — Я не могу начать стонать, пока ты что-нибудь для этого не предпримешь. Джейс прыскает, и внезапно на него нисходит озарение, что это — Виктор. Его Виктор! Они понимают друг друга с полуслова, им легко вместе. Всё. Хорошо.  С нежной торопливостью он приподнимается на коленях и начинает бережно, со всё нарастающей жадностью целовать улыбку Виктора, краем сознания замечая, как коротко постанывает уже сам. Руки Виктора на его затылке, потягивают за волосы у корней. Как же это приятно. Губы Виктора восхитительные, как каждый жаркий сон о нём. Никогда в жизни не целовал Джейс такие вкусные и нежные губы. Руки Джейса летают, поглаживают всё, до чего могут дотянуться. Заново знакомятся на ощупь с предплечьями, лопатками, бугорками позвоночника. Джейс понимает, что за два последних дёрганых месяца он почти не дотрагивался до Виктора, чтобы не выдать себя, и смертельно соскучился. Виктор отзывается на каждое прикосновение, тонкий, сильный, упругий, его тело чуть изгибается, льнёт к Джейсу, отдаёт себя в его ладони. Кажется, историю с «ничего такого я не имел в виду, когда трогал Виктора» можно списывать в утиль. Руки всегда хотели этой реакции. От неё одуряюще хорошо. Виктор издаёт тихие низкие нежные вздохи и смешки. В голове Джейса мелькают воспоминания: грызёт карандаш над особенно сложной задачкой и хмыкает; слушает дурацкую историю из жизни Джейса и одобрительно усмехается; тихо гудит в унисон с песенкой, скрипящей со старой заезженной пластинки на маленьком граммофоне; громко вдыхает наполненный ароматами весенний воздух, выйдя на улицу после душной лаборатории. Каждый звук записан на небесных скрижалях как образец чистой красоты, у каждого теперь есть тайный брат-близнец, рождённый в тёмной комнате под руками и губами Джейса. Джейсу бесстыдно этого мало. Джейс хочет больше. Подрагивающими пальцами он принимается расстёгивать на Викторе жилет, затем рубашку. Возбуждение совсем не помогает мелкой моторике, пуговицы не слушаются. Джейс чувствует, как Виктор гладит его по лицу, проводит пальцами по скуле, по губам. Джейс ловит пальцы ртом, и они встречаются взглядами. На лице Виктора столько неприкрытой, острой любви, что у Джейса на душе порезы. Он бросается зацеловать эту остроту, давясь вопросом, всегда ли Виктор так на него смотрел, а он, болван, этого не видел.  Наконец пуговицы побеждены. Совместными усилиями они освобождают Виктора от слоёв ткани, и у Джейса моментально пустеет в голове. Виктор — красивый. Избитое, ничего не значащее слово, в сравнении с этими изысканными изгибами и впадинками, очерченными бицепсами, дерзкими маленькими сосками и рассыпанными по белизне кожи родинками. От направленного эстетического удара Джейс на секунду забывает, где он, кто он, что было и что будет. Единственное, в чём он уверен, — к этой божественной наготе нельзя прикладываться грубой тканью, и поспешно начинает избавляться от своей одежды. Бледный свет уличных фонарей падает на обнажённый торс Джейса, и Виктор громко выдыхает. Этот звук — обрывистый, с лёгкой нервной сбивкой посередине — как стакан рома, выпитый залпом: от него моментально жарко, горячеют щёки и уши. Смущённый, Джейс подхватывает Виктора под колени и лопатки и укладывает на спину, чувствуя, как душа от соприкосновения их голых тел пытается то ли отлететь вовсе, то ли навсегда остаться жить в этих касаниях. Джейс разбирается с пуговицами Викторовых брюк и мягко стягивает сразу с нижним бельём. Налитый, тяжёлый член пружинисто освобождается и ложится наискосок — наглый, тёмный, огромный.  — Ого, — не удержавшись, шепчет Джейс. Ему, наверное, должно быть неловко: это буквально первый в жизни мужской половой орган, который он видит после собственного, — и тот обычно рассматривается под другим углом и без всякого интереса. Но всё, что фиксирует Джейс, это радостное восхищение и свою болезненно рвущуюся в ответ эрекцию. Эта очевидная, наглядная демонстрация страсти, истекающая предэякулятом, внезапно возбуждает его, как не возбуждало ничто и никогда. Девушки с их загадочными глубинами никогда не дарили настолько острого чувства взаимности. Впрочем, никто из девушек не был единственным человеком на всём грёбаном свете, способным его понять, спасшим его жизнь и душу. Никто и никогда не был Виктором. Затаив дыхание, пробуя на вкус саму идею этого контакта, Джейс наклоняется и мягко целует головку. Негромкий короткий звучный выдох, который исходит от Виктора в этот момент, превращает весь мир в кисель, тело и ум Джейса в кисель. Пальцы Виктора на несколько секунд вцепляются в волосы Джейса, отчего он на секунду перестаёт дышать во вспышке блаженства, затем разжимаются, поглаживают. Джейс шествует влажными ласковыми поцелуями по члену ниже. И ниже. Пальцами он ведёт вниз комплект из брюк и белья, губами и языком он ведёт учёт каждого дюйма этих великолепных ног, переходя от одной к другой и обратно. Виктор ахает на выдохах и вдохах, звуками размягчая и без того расплывающуюся вокруг Джейса реальность. Когда брюки сняты и отложены на пол, Джейс аккуратно снимает с Виктора носки и недолго греет в ладонях его холодные ступни, целуя щиколотку у вывернутой больной. Затем он встаёт, чтобы разобраться уже со своими брюками. Пока выбирается из остатков одежды, он смотрит, не отрываясь, любуется средоточием своего счастья, очерченным силуэтом на сбитом постельном. Виктор жадно глядит в ответ, зрачки у него такие огромные, что мёда почти не видно. Одна рука, согнутая в локте, лежит на груди, другая вцепилась в край матраса. Джейс пробирается к нему в межножье — и ни одна ниточка ткани их больше не разделяет. Виктор привстаёт на локте, встречает его губы своими и целует неистово, отчаянно. Как в последний раз — или как по-настоящему в первый.  — Скажи, что ты знаешь, что делать дальше, — умоляюще произносит Джейс, когда они разрывают поцелуй, чтобы глотнуть воздуха.  Виктор кивает и, свесившись вниз, шарит под кроватью. Разгибается обратно с баночкой лубриканта в руке. Ложится на спину, устраивается поудобнее. Баночку с открученной крышкой он ставит себе на живот — масса внутри задорно поблёскивает. — Вот этого как можно больше, не жалея, — мягко говорит он. Затем берёт руку Джейса и ведёт к себе между ног, пристраивает напротив туго замкнутого отверстия. — Вот это надо расслабить, массируя пальцами. Сначала одним, потом — добавляя ещё, пока не раскроется достаточно. Чтобы мне и тебе не было больно.  Джейса бросает в удушливый жар. «Тихо, держи себя в руках! Боги! — Шикает внутренний собеседник. — Девчонок тоже надо как следует разогревать перед сексом. Понятная инженерная задача, действуй». — А точно существует вариант, при котором тебе не будет больно? — тихо и чуть упрямо спрашивает Джейс. — Мхмм, — мурлычет Виктор и гладит Джейса по руке, потягиваясь и хитро улыбаясь. Видеть Виктора таким — новый, совсем неожиданный сорт наслаждения. Нежность накрывает Джейса как морской волной — лёгкая, солоноватая, пузырящаяся. Нежность растекается по его венам. Джейс ныряет в неё, ныряет к Виктору, по пути схватив и переместив богохульную баночку, посмевшую стоять на его любимом теле как на какой-то неодушевлённой подставке. Находит на глубине губы, родинку над ними, родинку под глазом, снова губы. Опускается ниже: сосочки — твёрдые, окружённые нежно-розовыми ареолами, неисследованные. Тихонько покусывает, с давлением проводит по ним языком, дурея до высверков под веками от того, что здесь, у груди, стон Виктора ощущается сильнее всего — низкими обертонами тембра, вибрацией. Кисти Виктора полурефлекторно бродят по рукам и плечам Джейса, иногда в наслаждении ослабляя пальцы, иногда сжимая — какой же он сильный — и посылая электрические разряды по всему телу. «Кот мой лунный, — раскалённо думает Джейс, собирая в поцелуи, как в корзинку, созвездия родинок. — Лунный мой кот, как я жил без тебя». Джейс набирает пальцами здоровую порцию смазки, и сначала массирует круговыми движениями вокруг упругой мышцы, затем на одном из кругов мягко преодолевает сопротивление и входит пальцем внутрь. Вырвавшийся от этого негромкий стон Виктора выбивает из груди Джейса дыхание. Внутри горячо и тесно, и при мысли, что скоро это будет чувствовать не палец, у Джейса темнеет в глазах.  — Скажи, если я что-то буду делать не так, — он дожидается кивка и принимается, не выводя вторую фалангу, ритмично двигаться внутрь и наружу, раскачивая круговыми движениями. Джейс смотрит на разметавшиеся по подушке вечно непослушные пряди, на прикушенную нижнюю губу, на ходящий ходуном кадык, на узкие изящные плечи, сведённые от ощущений. — Ты самый красивый в мире, ты знаешь об этом? — негромко, размеренно, как строкой из колыбельной, спрашивает Джейс, не останавливая движение.  — Нет, ты, — отвечает Виктор чуть хрипло, со смущённой крохотной усмешкой и жаром в глазах. Джейс принимает комплимент, прячет его в сердце, укрывает, чтобы достать позднее. И продолжает — почти распевно, с паузами, переводя дыхание, согласуясь с ритмом движущейся руки: — С тех пор, как я увидел тебя… Ничего больше мне не было нужно… Только ты... Самый гениальный… Самый смелый… Самый безумный… Самый прекрасный… Я бы каждый миг моей жизни следил… за тем, как работает твой мозг… как твои пальцы чертят мелом… как ты улыбаешься… Джейс приговаривает ещё что-то — терпкое, ласковое — пока добавляет смазки, добавляет в постепенно расслабляющуюся мышцу пальцы. Стоны восхитительные, глубокие — то низкие, то высокие, то короткие, то тягучие — рождают долгожданную симфонию, превращающую его душу во взрыв сверхновой, а его тело — в жадного зверя. Все волоски на теле Джейса стоят дыбом, ему сложно двигаться от почти спазматического удовольствия, он тонет в звуках, тонет в обещании близости, он возбуждён так, что глаза его лезут на лоб. И когда Виктор шепчет: «Уже можно, Джейс», — он почти рычит, смазывая член жирным слоем лубриканта и наконец входя, останавливаясь после каждого короткого толчка, привыкая к тесноте и давая Виктору привыкнуть к взбесившемуся, твёрдому как камень телу внутри.  Когда он начинает двигаться, в глазах его только звёзды.  Джейс медленно приходит в себя между самых прекрасных в мире бесконечных ног, покоящихся в изгибах его локтей. Лицом он уткнулся во влажный от пота плоский живот, мягкий член под его подбородком.  Кажется, он держался, сколько мог, но это было почти невозможно после двух месяцев непрерывного ничем не сбиваемого вожделения.  Кажется, он доводил до оргазма Виктора уже ртом, приняв в себя всю его соль.  — Кажется, я давно и безнадёжно тебя люблю. — Спорим, я давнее и безнадёжнее? — тихо усмехается Виктор, гладя его по голове.  Джейс, замерев, пережидает бурю, взвихрившуюся внутри после этих слов. Вздыхает. Покрывает на прощание лёгкими поцелуями живот, сонный пенис, внутреннюю сторону бёдер. Бережно, чтобы не побеспокоить больную конечность, выбирается из сладкого ножного плена, пробирается к подушке у занавешенного окна.  Они поворачиваются лицом к лицу, касаются лбами. Рука Джейса взметается к шее Виктора, поглаживает её. Пальцы Виктора обнимают запястье Джейса. Так они лежат, потеряв счёт времени, в невесомости послечувственной неги, принадлежащие только друг другу. — Представляешь, если теорию о бесконечной Вселенной и параллельных мирах принять за факт, — голос Джейса дрейфует в уютной тишине, — то где-то сейчас ходит какой-нибудь мистер Талис, уверенный в том, что его Виктор ему «как брат». — Это ничего, пусть ходит, — чуть грустно улыбается Виктор. — Потому что если тот Виктор при этом не знает, что Джейс его любит, он круглый дурак.  — Ни один Виктор ни в одном из миров не дурак, — вздыхает Джейс и переворачивается на спину. Виктор тихонько пробирается к нему под мышку, почти тайком целует место, рядом с которым оказываются его губы и, кажется, начинает засыпать. Джейс бросает взгляд в окно. На чёрном небе среди бриллиантовых дорожек из созвездий висит круглая луна. Полупрозрачное облачко, набежавшее на неё, выглядит как пушистый хвост.