Правильно в совершенстве

— Я уже говорил вам, что его смерть — чистая случайность. Мальчишка самовольно покинул танк и оставил свой экипаж, чтобы сбежать с полигона, и угодил под гусеницы оппонентов. У танков практически отсутствует тормозной путь, да. Только многие из них крайне неповоротливы, а видимость у водителя оставляет желать лучшего. Вы исполняете прихоти его папаши-генерала, который не смог научить сына честолюбию и смелости, но в дивизию пристроил. В кабинете было светло, пусто и немного пыльно. Немытые окна, часы, что мерно тикали — торопились на восемь минут и семнадцать секунд, полка с пожелтевшими книгами и заваленный стол, — они здесь не в первый раз, и, стало быть, не в последний. Ягера раздражал его стул — слишком мягкий, немного расшатанный и продавленный, раздражал Гестапо — довольный, тягучий и изнеженный. С него почти стекала помада для волос, отрощенных на манер гражданских. Он весь был слишком правильным, сочился холодным хищничеством и лоском тех кабаков, которые подохли вслед за Рёмом. Ягер понял не сразу — встречу на третью, а он ещё застал эти кабаки лично. Наблюдать за Гестапо было интересно, грязно и немного пошло, но раздражала и ситуация — отвлекала, вгрызалась в голову навязчивыми мыслями. В своих словах Ягер не сомневался. Возможно, смещал акценты и умалчивал о деталях: например, о том ящике отсыревших английских снарядов, который не должен был оказаться в танке, и о дружбе одного из мальчишек с пленным. Всё это — не поле для работы политической полиции. Всего лишь невнимательность и мелкая трусость, следы невытравленной юношеской наивности и доверчивости, в своей сути беззлобной, и даже если был умысел — крысу Ягер мог найти сам. Гестапо стучал по столу то кончиком дорогой ручки, то аккуратными ногтями. Весь расслабленный, уверенный в себе до невозможности — король положения, и на стуле развалился он фривольно, глаза змеиные щурил голодно. Красивый, да. О военной выправке не шло и речи. — Оппонентами были пленные британцы, верно? Тц. Ягер стиснул зубы и улыбнулся, как учил его генерал, обольстительно и располагающе: англичан они уже обсуждали, и предъявить было нечего — метод обучения согласовало его командование, в экипаж отобрали тех, что отличались примерным поведением, ремонт контролировали. — Я мог бы сам управлять этой машиной, но моя задача — научить их воевать против британцев, а не против немцев. Не стоит искать следы диверсии там, где их нет. Гестапо чиркнул ручкой в своём блокноте, мелко и быстро, и брови тонкие свёл к переносице — мимика у него была странная, он словно не умел ею пользоваться и не понимал, какие эмоции хотел выразить. — Вы юрист? Может быть, следователь? — Никак нет. — Вот и не учите меня работать, солдат. Гестапо провоцировал — откровенно и бездарно, но со вкусом, и на кого позаносчивее сработало бы бесшовно, как хорошо отработанная схема: драка с младшим офицером при исполнении, агрессия и нежелание сотрудничать, укрывательство и попустительство, и всё-всё-всё, — но Ягер для таких простых уловок был слишком умён. Он не любил гестаповцев, эсэсовцев в целом — тоже, они считали себя выше других, верили в свою особую исключительность и из-за этого не видели дальше своего носа. Тёмно-зелёный воротник мышиного серого кителя неприятно колол шею. — Соблюдайте субординацию, штурмбаннфюрер. Я старше вас и по званию, и по возрасту. Голос Ягер повышал исчезающе редко — исключения не сделал и для Гестапо, и тот улыбнулся безжизненно, натянуто и злобно, по-рабочему выученно. Его острый язык игриво и ловко скользнул по нижней губе — самым кончиком, и движение вышло такое смазанное, привычное и для него знакомое — точно тренированный рёмовский мальчик. Ягер в СА никогда не состоял. Этот, пожалуй, для последних дней тех, старых штурмовиков, был в самый раз. Надоел. — Боюсь, герр штандартенфюрер Ягер, если я начну в самом деле использовать в общении с вами свой статус, то вам не помогут ни звание, ни возраст, ни кобура, которую я просил снимать перед нашими встречами. Заговорите вы по-другому. Конечно. Растоптать кого положением повыше для эсэс всегда было целью почётной и правильной — лишь одним из способов забраться повыше: и Гиммлер таким занимался, и Гейдрих, и — Мюллер, для партии настолько же чужой, насколько этот рёмовский выродок, тоже подобными методами не брезговал. Зубы змеёныш на нём обломает. — Я веду ваш допрос, если вы не заметили. Вас могут казнить. Он подался вперёд, глаза его сделались жалостливо большими, грустными и заискивающими — а Ягер видел всю безжизненность его мимики, и светлая натянутая печаль в красивых глазах прилагалась всё к той же улыбке-оскалу. Его тонкие пальцы прошлись по столу подушечками, беззвучно и ласково, будто бы игриво, и скользнули в карман кителя. Широкий, хорошо очерченный подбородок Гестапо задрал чуть вверх, чтобы точно выглянул из под воротника острый кадык, и показалось мутное пятно почти зажившего синяка, и взгляд под опущенными ресницами влажно блеснул. Он весь плавный, как кошка — в руках Ягера стал бы хорошо гнуться. В повадках было написано, что просился — такие всегда просились, липли на солдат, да на тех, что погрубее, совсем неотёсанных, и его блядский душок лез из каждого жеста холёных пальцев. — Хотите курить? — Благодарю. Но я предпочитаю трубку. — Значит, хотите. Не портсигар — чуть смятая пачка, сигареты у него были мерзкие, хотя и дорогие, зажигалка — французская, круглая и с замысловатым узором. Он закурил, и щёки его худые втянулись — без ямочек, тонкие губы капризно сжались вокруг, а глаза — всё так же к Ягеру, и дым через нос, как пар у испанского бычка, — а английские сигареты были бы покрепче. Немецкие взатяг курить и женщина смогла бы. Походка у Гестапо мягкая, шаг он не чеканил и наверняка восхитительно умел красться, но пижонские металлические набойки на каблуках выстукивали по полу звучно, предательски. Его пальцы легли Ягеру на правое плечо, и к рифлёным ромбам полковничьих погон нежности у него было больше, чем к любому из людей. Пепел от ласкового движения упал на бриджи. Он поднёс свою сигарету к губам Ягера и мягко заставил её прихватить, и коснулся кожи, не отпуская — погладил щёку большим пальцем, ногтем цепляясь за гладкие и округлые теперь края шрамов, провёл по нижней губе настойчиво, с уверенностью полноправного хозяина, и наклонился к нему — поймал ртом дым и забрал наконец сигарету. Затянулся сам. — Так за что у вас рыцарский крест? — За боевые заслуги. Значки-медальки блестели красиво, и позвякивали тихо, если сексом заниматься, не раздеваясь — Гестапо смотрел на них и приценялся, думал, заслужил ли Ягер перепихнуться с ним. На служебном поприще ведь ловить было нечего. Ягеру от него скучно. Улыбнулся он широко, обнажая зубы, потому что знал: так линии шрамов уродливо и бугристо мялись, наползали друг на друга и то выпирали, то вдавались в кожу отталкивающе глубоко — а у Гестапо были свои фетиши, и зрачок от этого совсем вытеснил радужку. Сигарета — на пол, и растоптать носком сапога. Кабинет же не его. Он прижался близко: горячим, пахнущим дымом дыханием к уголку губ, а потом его резвый шероховатый язык широко лизнул щёку — по шрамам, от подбородка до брови, и каждый изгиб с усердием повторил, и — Ягеру щекотно, мокро и мерзко. — Люблю уродцев. Ягер подался к нему, встал и чуть обнял за талию, утянув в глубокий, злой поцелуй, и укусил первым, больно и до крови — заставил дёрнуться, тихо охнуть, и Гестапо весь — в нём. Клацал зубами, хватался за его плечи и ластился. Он был тёплый и настырный, вкус крови между ними расползался правильным в совершенстве довершением. У Ягера выдержка армейская и мстительность под стать, он схватил Гестапо за жалкую птичью шею и быстро развернул к себе спиной, щедро ударив под рёбра, и холёной красивой рожей ткнул в бумаги на заваленном столе — навалился сверху, близко, пахом к его бёдрам, губами — к аккуратному уху. Дышал Гестапо тяжело, рвано и придушенно, и совсем не пытался брыкаться. — Ты можешь быть хоть самим дьяволом, но уверяю: здесь мои покровители будут повлиятельнее твоих, поэтому, будь добр, веди себя прилично. Ягер лизнул его в ответ, языком провёл по линии стиснутой челюсти, нескромно попробовал на вкус горечь его одеколона и прикусил шею — надувшуюся от напряжения мышцу, сильно, неласково, нет — жестоко. Он был уверен — стояло у Гестапо колом: он застонал, непослушно выгнулся и предложил всего себя, начал ёрзать и тереться о его член сквозь бриджи. Его аккуратные бёдра так и просились под пару ударов тяжёлой пряжкой ремня, чтобы до крови, до невнятных всхлипов — запоздалым воспитанием, и Ягер мог бы — прямо здесь, сейчас, и оставить после себя идеального лощёного офицера разъёбанным, как шлюху в дешёвом берлинском борделе, но. Он не собирался доставлять мерзкому ублюдку удовольствие. — Если ты хочешь, чтобы тебя выебал солдафон — сходи в казарму и просто попроси, ни один не откажет.