В оккупации

— Поздравь меня. Дитер принёс с собой вечернюю сырость и шуршащую суету: стукнул тяжёлым каблуком о прибор, когда стягивал сапоги, фуражку на полку забросил совсем уж небрежно, щёлкнул карабином портупеи, а потом — цепочкой некрепкого дверного замка. Его редкая, искренняя радость Ягера почти согрела, она откликнулась горьким можжевеловым джином в их поцелуе. — Ты раскрыл их сеть? Вес Дитера на его бёдрах ощущался чем-то безусловно правильным, он весь, подставляющийся Ягеру и настороженно доверяющий — тоже, они оба принадлежали бестолково этой тесной квартирке и друг другу, срастались, играли в человеческие чувства и с упоением не замечали прутьев клетки и обрезанных крыльев. Двенадцатая дивизия ещё дальше ушла от горящей линии восточного фронта, и теперь они квартировались во Франции — не делали ни-че-го: пили, костенели и дурели, и сбежать в пекло у Ягера не получилось. Вермахт выплюнул его и забыл. Запертый во Франции Дитер эгоистично вцепился в него зубами. Подобие сытой гражданской жизни жрало по частям, препарировало. Работы было бесконечно много — у Дитера, в контрразведке: огрызалось сопротивление, отовсюду лезли наглые британские крысы, а чиновники нервничали и тряслись в страхе повторить незавидную судьбу Гейдриха. У Ягера — только тесный полигон и полк бестолковых детей, нездоро́во склонных к свинскому поведению. — Эту ветку, да. Их разговорчивость обеспечит мне звание оберштурмфюрера. Закрытое дело — несчастные сопротивленцы комками фарша валялись где-то в подвалах местного отделения гестапо. Не люди — сошедшие с ума от боли и отчаяния животные, Ягер видел таких, много раз видел, и их вспухшие от ударов тощие лица напоминали ему о тех бессмысленных конвенциях, на соблюдение которых всем было плевать. Население незанятых территорий имело право на вооружённое сопротивление. Франция — в оккупации. — Тебе нравится причинять им боль, Дитер? Ягер видел в нём вальяжную, большую и — совершенно дикую кошку: он извернулся, гибко и изящно — бездумно доверился рукам на своей талии, и со стола забрал чашку с остывшим молочным чаем, вываренным на пряных, жгучих и резких специях. Отпил и поморщился. Эту глупость Ягер привёз из недолгой службы в оставленной ныне Африке. — Мне нравится власть и всё то, что она даёт: положение в обществе, хорошую должность, достойное жалование. Эти мелочные, гадкие признания он любил шептать Ягеру на ухо, тихо и медленно — может, профессиональная боязливость, скорее — вульгарная интимность, сейчас всё было так же: горячий шёпот близко-близко, гнилость слов и безразличие — Дитер прихватил губами мочку, мокро лизнул шею пониже. — Если к власти придут коммунисты и не застрелят меня на месте — я с радостью стану работать на них. Его руки были холодными и пахли чем-то искусственным, ненастоящим: металлом и воплощённой в нём болью, пальцы с выученной притворной ласковостью в сотый раз выводили неизменные узоры шрамов на лице — Ягер его задел, ткнул в то, что Дитер держал между ними безмолвно повисшим. Вся Европа знала методы гестапо. — Чаще всего я просто присутствую. Пытки — средство ускорить процесс, а признание — лучшее доказательство вины. Кисловатый французский одеколон, которым пользовался Дитер, раздражал — особенно по утрам, когда оседал в квартире удушливым облаком, вечерами же он жил на его коже близко-близко, в ямке меж ключиц — ровно там, где Ягер всегда целовал, и немного дальше, ближе к груди — где Дитер любил поцелуи. — Один из моих бывших начальников, когда я ещё служил в Берлине, любил долгие разговоры с задержанными: об искусстве, истории, политике, их родине и её культуре — о многом, и они на него велись, разбалтывали ему всё, но не специально. Проговаривались, не замечая, в деталях, в мелких оговорках. Это была очень изящная и выверенная, чистая работа — у меня на такие шашни нет времени.