Весеннее солнце

— Штирлиц, вы покраснели. Голос — спокойное, чуть хриплое тепло, улыбка лукавая и хитрая. Вальтер лежал, и в его растрёпанных волосах играло переменчивое весеннее солнце, он был совсем обнажён и со сна благодушен, и своими большими серыми глазами смотрел прямо на Штирлица — в душу, готовился кокетничать и дразнить, а потом требовать кофе. Конечно. Он потянулся, задрожал, и с угловатого, плавного бока одеяло назло Штирлицу соскользнуло, показало мужской, невыразительный и резкий, изгиб натренированного бедра, его какую-то неясную и влекущую мягкость и изящество. Прядка пушистых волос упала на глаза. Вальтер жадный, самовлюблённый, щурился довольно — знал, куда Штирлиц смотрел, красовался перед ним, заставлял стыдливое удовольствие смешиваться в сердце с глубоким отчаянием. Завораживающий, да так, что отвернуться было невозможно, наглец — невыносимый. Его сигареты валялись на тумбочке, и Штирлиц не любил запах дыма в спальне, но ему не запрещал, и чиркнула поношенная немецкая зажигалка — он закурил, с удовольствием заметным, бесстыдным, затянулся и расслабленно прикрыл пронзительные свои глаза. Первая утренняя сигарета любому кружила голову. — Давайте же кофе. У Штирлица к нему только нежность — здесь, на службе — чуть смешливое уважение: Вальтеру подчинялись неохотно, он был молод и в контрразведке неприлично неопытен, но достаточно хитёр и усерден, чтобы должность эту занять в обход всякого желания Мюллера, и достаточно умён, чтобы отдел продолжал функционировать исправно. Цепкость в нём удивительно уживалась с лёгкой, неразличимо-показной непосредственностью. Штирлиц присел на край кровати, точно своему же дому чужой — трепетно боялся потревожить что-то спокойное, тихое и невинное между ними. Блюдце и чашка были фарфоровыми, деликатными. Тонкие запястья Вальтера — почти такие же, белёсые и хрупкие, с трещинками сизо-серых вен, и его холодные, музыкальные пальцы коснулись пальцев Штирлица, невесомо-невесомо. Он затянулся ещё раз — сделал глоток кофе, сладкого и жирного, на сливках, и улыбнулся довольно, скромно и неуловимо, с обещанием тихим — Штирлиц повёлся. — Могу я? — Можете, можете. Вчера вы были ко мне и ближе. Он был, он растворялся в нём весь вечер, прятался от всех проблем в его ласковых, настойчивых прикосновениях и мягких, чувственных вздохах, а потом полночи смотрел в потолок и думал, что теперь — точно никакого пути назад. Штирлиц подался к нему, оказался в горьковато-терпком облаке сигаретного дыма, и Вальтер — вся-вся его нежность, он прижался сам, подставил тонкую, беззащитную шею под поцелуи, и Штирлиц увяз в несмелом запахе французского цветочного мыла и его залюбленного тела, в ощущении тёплой, изнеженной кожи под губами и этой душащей, откровенной ласковости. Он не ввязывался в случайные интрижки — это слабость, от неё будет больно, и с Вальтером — тоже, уже, потому что вся его красота, и нежность, и этот цветочный запах мыла — они не для Штирлица, он не должен был. Но пропал.