Дикость

— Шелленберг! Сколько можно вас ждать? Где плёнки? Злой. В кабинете тянуло холодом, пахло духами одного из советников Риббентропа, ещё — горьким обеденным кофе, а Гейдрих смотрел на него — в душу, глубже, под кожу, и говорил тихо, торопливо-чётко, щурился и бумаги свои прятал — в папку, на край стола, и это всё — неправильно, обычно он продолжал читать и приказы раздавал безучастно, в глаза не смотрел. — На границе была очередь, герр группенфюрер, и меня долго досматривали. К немцам теперь относились настороженно — такое время в Европе, — а Вальтер нервничал и трясся, тревога над ним брала верх, сжимала нервы липкими пальцами. Провал, арест, разоблачение — и Гейдрих не стал бы его вытаскивать, нет, он бы открестился, бросил, назначил бы диверсантом из числа противников режима, и плёнки эти ему на самом деле не нужны. В порту агентура — каждый второй. Задание — над Вальтером издёвка, боевое крещение. Он справился. И плёнки мог отдать любому из толпы адъютантов, секретарю — или сразу в технический отдел для проявки, и через несколько дней вместе с отчётом, но Гейдрих его затребовал лично, сразу. Унижать. — Могу я отлучиться? Мне нужно их достать… — В чем вы их перевозили? Доставайте при мне! Гейдрих нервный, рассерженный. Наверное, на Риббентропа или его помощников, наверное — Вальтер ненавидел их всех и сразу, потому что его начальство из-за них — фурия, волна гнева и злобы, на вечер — жестокий любовник. При нём Вальтер не хотел раздеваться, но расстегнул послушно черепаховые пуговицы ширинки и пояса, и брюки упали вниз громким приятным шорохом. На бедре — бинт, кровь, огромный отёк. Странное зрелище. Таможенники и пограничники его жалели, предлагали обезболивающие таблетки и спирт. С разорванного бинта посыпались ворохом струпья засохшей коричневой крови, маленькая герметичная капсула с плёнками прилипла к коже — Вальтер её оторвал, от боли шикнув, и по краям раны стали собираться алые капли. Гейдрих подошёл к нему — по зелёному ковру растянулась высокая тень. — Смотреть на меня! Холодный, весь холодный — первобытно разъярённый, в глазах его — тихое бешенство, толстые губы он кривил презрительно, и ноздри раздувались по-животному, большая фигура стала внушительнее, изломаннее, точно перед атакой — и протянутую руку обожгло острой болью, плёнки укатились под стол. Взгляд Гейдриха — на разводах крови. — Быстро на кушетку. У Вальтера сердце колотилось в горле, солёная обида щипала глаза. Он сел, и крови на ране лишь стало больше — а у Гейдриха расширились похотливо зрачки, взгляд заострился, одичал: он сел рядом, наклонился медленно, выдохи его легли Вальтеру теплом на кожу, потом — язык, он слизнул кровь начисто. Мерзость. Рану щипало, в глазах темнело, и Вальтер с этим мужчиной успел увидеть многое, но чтобы слизывать кровь — впервые. — Кто тебя попортил? Порез был крошечным, тонким и аккуратным: Вальтер взял хорошее, свежее лезвие и резал неглубоко — от Гейдриха у него оставались болезненные, синеющие укусы, что рвали иногда кожу. Но их он целовал, о них тёрся лицом. Никогда не злился. — Я сам. Мне нужна была кровь на бинте, чтобы спрятать плёнки. — Других способов не было? Вальтер посмел испортить то, что Гейдриху — любимая вещь, его тело — игрушка, следы на нём — повод для ревности и подозрений. — Не было, герр группенфюрер. На красивых пальцах — перстни, хлёсткий удар приласкал Вальтера по щеке, больно-больно, и на скуле точно наутро распустятся бледные зеленоватые синяки, и слёзы потекли сами собой. Он уже совсем ничего не понимал, и стелиться под чужой гнев устал жутко, и от тревоги вымотался. — Не ной! И не смей больше себя резать. Никаких ран. Ты уже попорченный, усугублять не стоит. По белёсым шрамам на подбородке — пальцы, тёплые, и шпага однокурсника с ним была нежнее, по мокрым разводам слёз — пальцы, зудящие царапины нестриженных ногтей, и в волосы — тоже, Гейдрих схватил его, жестоко-крепко, на пол стащил, заставил встать на колени, носом уткнул в свой пах: к жёстким форменным брюкам, к холодной пряжке ремня. Наша честь зовётся верность. Наша честь — нелюбимая жена и подчинённый, расстёгивающий покорно ширинку. Гейдрих был возбуждён — Вальтер позволил ему толкнуться себе в самую глотку, он давился и задыхался, пока его использовали, и губы горели колючей пульсацией. Вперёд-назад, вперёд-назад — за волосы, слюна текла по подбородку мокрым и липким месивом, он хлюпал, хрипел безвольно, больно — тяжело, сжимался вокруг члена, дышал урывками — громко. Задыхался. От горького вкуса спермы Вальтера затошнило.