Межличностное

Ночь текла липко. Долгая — до звона в ушах, бессонная, тёмная и какая-то стыдная, для них обоих — по-разному, но жизненные уроки легко никому не давались, они бились в голове набатом, ломали кости и оседали на коже настырными поцелуями. Фитин лежал под ним, пьяный, голый и откровенный, улыбался, ёрзал, смотрел го́лодно. Паша — на нём, его руки — на Паше, в тиши прохладного ночного воздуха особенно горячие, на нагих бёдрах, на синяках, внутри него — ловкими пальцами, пока было можно. Фитин весь — про него, хотел угодить ему — извинялся. Между ними стелилась похоть, кололся острыми углами ворох невысказанного, и Паша ему — жизненный урок, тоже, его пачкала чужая зависть — чёрная и опасная, над ним карающим мечом висела дружба с врагами народа, а Фитин слишком верил в людей. Люди — твари. Зацелованные запястья — пресная глупость, они не мальчишки, но Фитин мусолил его, трогал и целовал, считал мелкие шрамы — подставлял шею, всего себя подставлял. — Ну, давай. В полночь Фитин плакал у него на плече — разбитый, он своё положение в управлении выстраивал по крупицам, с боем, но высокое начальство с него драло три шкуры и подчинённые за спиной шипели змеями, и в разведке ему, конечно, не место. Тяжело и неправильно. Уважение — откуда ему взяться? Подчинённые были на десяток лет опытнее, а Фитин не мог наверстать, поэтому сегодня пил — тискал Пашу за бёдра между стопками водки, извинялся и обещал защищать. Паша бы рассмеялся — но он был трезв, а им ещё служить вместе чёрт знает сколько лет. Часы — час семнадцать, тик-так, давай — это галстук на шее Фитина, слабая незатянутая петля атласной ткани, это быстрое, поверхностное удушье — попробовать, оно всё — сатисфакция в их отсутствующих межличностных отношениях. Улыбка у Фитина обаятельная, в него легко было бы влюбиться, но Паша не хотел. Ему личное на службе — лишнее, а Фитин и с рабочим не мог нормально разобраться, сегодняшняя выволочка — его халатность, его заслуга. Бог с ним. Паша намотал на кулак конец галстука, схватил крепко, надёжно, второй рукой — направил в себя член. Отвык, отвык, отвык — предпочёл бы и не привыкать вовсе, больно — даже приятно, его распирало горячо и резко, жгло, тянуло — он не ждал, он насадился до конца, а Фитин застонал ему, выгнулся, толкнулся смешным рывком бёдер, и кожа о кожу — шлепок. Паша затянул петлю. Перед ним — покрасневшая шея, острый кадык, натянутые тугими жгутами мышцы, слабость и доверчивость на грани падения. Руки Фитина всё равно грелись на Паше, он гладил бережно, мягко, бездумно, и Паша душил Фитина, Фитин Пашу — ласкал, нежничал, от прикосновений оставался лёгкий след мурашек. Паша с петлёй — сильно, ему этого дурака совсем-совсем не было жалко, он напрашивался сам, и льнул, тянулся к нему. Они договорились: царапины — это сигнал прекратить, но Фитин не царапался, он всё трогал и трогал ладонями его живот, талию, бёдра — по кругу, что-то шептал и лениво толкался, пока у Паши внутри всё горело, тянуло и ныло. Бессмысленно потраченное время, очередные сутки без сна. Фитин кончил быстро, Паша — нет, просто с него слез, бросил галстук, хрустнул пальцами. — Тебя этому на службе научили? Порок — пашиной гимнастёркой на чужой супружеской постели, в углу комнаты — крошечная детская кровать с губастым резиновым пупсом, на небольшом комоде — сепиевая фотография с семьёй. Совесть чекисту была ни к чему. Фитин тёр шею — будет синяк, это с него жена спросит, но ему — плевать, он весь светился, улыбался, глядя на Пашу — раздражал жутко, и поясница горела его надоевшими прикосновениями. Навязчивый, дипломатичный, мерзкий: угодить всем, быть душой коллектива. Всех понять. Они бы не сработались, но у Паши не было выбора. — В каком-то смысле.