Теснее

Зимнее утро встретило Вальтера низким, давящим солнцем — время было уже позднее, под окном звенел детский смех и тихие разговоры, а он потянулся, зевнул и понял, что совсем не выспался: его разбудила тревога, и тепло нагретых простыней стало убегать прочь, просачиваться через лёгкое пуховое одеяло в холодное утро, и мерзкий скрипучий кошмар схватил во сне за горло. В комнате — тихо. Он лежал на узкой подушке Гейдриха, облизанный запахом его тела: шипровым горьким одеколоном, кисловатым потом и травянистой мазью — понятным, знакомым спокойствием, а Гейдрих сидел на краю их постели, с ночи обнажённый, и волосы у него на макушке смешно топорщились светлыми перьями. Вальтер уснул бы снова, но не один — с ним, в его жёстких объятиях: в одиночестве он спал беспокойно, травился без конца таблетками и давился слезами посреди ночи. Управление безопасности за день не рухнет. — Рейнхард. Вальтер сел, прошуршав простынями, подполз к Гейдриху, обнял его широкую спину и стал целовать ему плечи, чуть загорелую с лета кожу в мелких, полупрозрачных веснушках — считал их, вылизывал, кряхтел смешно и глупо, прикусывал выступающие позвонки — под счёт, один-два-три, лицом тёрся о резкие лопатки — весь к нему льнул, и тепло осталось только между ними, а Гейдрих — напряжённый, каменный, застыл и на прикосновения не отзывался. Вальтер ещё хотел спать, хотел его вымученной мягкости и хрупкого спокойствия. — Останьтесь, пожалуйста, мне без вас так холодно и тревожно… Гейдрих повернулся к нему — недовольный и строгий, и Вальтер поймал его сухие растрескавшиеся губы в долгий-долгий, мокрый поцелуй, щекотный, громкий и пошлый — так нравилось им обоим. Объятия — теснее, увереннее, правильнее. — Почему ты такой нежный? Претензия. Вальтер всегда любил нежность, он мог целовать часами, наизусть знал все родинки на его спине, помнил наощупь узор позвонков, тень резких лопаток, он хотел трогать, сжимать, гладить, но Гейдриху его нежность — поперёк горла, он её отвергал с отчаянием, и сейчас — тоже, он повёл плечами недовольно, начал дёргаться и сопеть — злиться, пока Вальтер осторожно ставил крошечные пятна меток, пока жался к нему доверчиво, зацеловывал его — напрасно. — Отпусти, мне надо работать. — Вы приехали ко мне, а не к бумагам из Берлина. Вальтер отпустил, без сомнений и колебаний, вернулся на свою половину постели, спрятался в огромное одеяло — демонстративно. Он не принимал поведение капризных девиц, не терпел ссор и драм, но вёл себя так же — если знал, что этим продавит, добьётся своего. И матрас под Гейдрихом прогнулся, Вальтера обдало теплом, щёку — мелким поцелуем, похожим на клевок. Его рукам Вальтер поддался охотно, поцеловал кадык и бьющуюся венку, коснулся челюсти, шеи — губ, снова мокро и глубоко, кусая Гейдриха из мести, а потом забился ему под бок, обнял и стал слушать, как билось в груди сильное сердце — и всё, устал, окунулся в сонливость. — Я немного посплю, а потом мы займёмся сексом, позавтракаем… — Ты хуже бабы.