Вздорные

— Шелленберг. Польша была красивой страной, маленькой и тихой — до них, теперь же она рассыпалась, разрушалась по кирпичикам, пахла гарью, порохом и пылью — смертью, войной, разрушением. Тела мёртвых солдат у границы сразу стали Вальтеру сниться. Поезд Гиммлера трясло, качало: колёса скрежетали металлом о металл с надрывом, свистели визгливо предвестниками мигрени — в отдалении то и дело грохотали взрывы. Сплошной шум. И Вальтер хотел в нём раствориться, с ним слиться — исчезнуть, сделать вид, что не услышал строгое обращение, и убежать прочь, в секретарский вагон, где были люди, бесчисленные разговоры и шустрый стук пишущих машинок. Но — не по уставу, он замер щелчком каблуков, проклял Гейдриха, Гиммлера, Гитлера, всех причастных — и повернулся на заискивающий голос, вежливо улыбаясь. Скверно всё, скверно. Он думал, размышлял, чувствовал себя пустоголовой овцой, которая отбилась от стада и знакомой стаи быстрых пастушьих собак и жизнь свою кончила в тисках сильных волчьих лап. Произаично — и как-то бессмысленно, Вольф к нему уже подкрался: близко, ближе, чем нужно — немного неприлично. Он был высоким, статным, огромным — крупнее Гейдриха. Страшнее его, опаснее. Он Вальтера не жалел — ненавидел заранее, по факту принадлежности, у них в СС как в дикой природе: свои и чужие — понятно и просто. — Добрый вечер, герр группенфюрер. Легче не становилось. Вальтер попятился назад, Вольф — за ним, шаг на шаг, движениями классического вальса, и он доминировал, вёл — к стене вёл, к западне, чтобы ни сантиметра в сторону. Угол. Ни единого пути к отступлению. Зато — роскошь: их жилой вагон был богато обшит деревянными панелями и бархатом, и за день под палящим солнцем он нагревался так, что не остывал и ночью. От Вольфа в этом душном мареве тяжело тянуло хвойным одеколоном — перебор, он прижимался к Вальтеру интимно, пошло, на-ви-сал над ним коршуном. Не овца, нет, — мышка. — Вы составили доклад на завтра? — Да, герр группенфюрер. Вольф просто навалился на него. И гладил горячими пальцами за ухом — как собаку, и упивался беспомощностью, покорностью — своей властью, конечно, и на любой рывок прочь отвечал весом своего тела, давил сильнее, сильнее жался. Свора послушных адъютантов его не удовлетворяла. Во всех смыслах, потому что пальцы тронули губы и полезли дальше, под воротник, к узлу галстука. — Гейдрих велел вам произвести впечатление на рейхсфюрера, верно? — Да, герр группенфюрер. Вальтер не хотел ему ничего объяснять, и извиняться не хотел тоже. Вольф усмехнулся — затянул его галстук покрепче, стал трогать петлицы и косу погона — правое плечо, где аксельбант сползал вниз по груди, а по нему теперь — пальцы. Унизительно. Вальтер терпеть не мог адъютантов, любых: вздорные как старая генеральская жена, и зашуганные своим генералом настолько же — и вот. Сам — с аксельбантом, в свите, среди истеричных и высокомерных жён. — Гейдриху стоило навесить на тебя поводок до того, как это сделал Гиммлер. Тебе идёт. Не уподобиться бы. Злость укусила Вальтера так больно, что он вспомнил уроки де Криниса: «дыши, мальчик, считай до десяти, медленно, на счёт пять — выдыхай». Раз — и удавил бы Вольфа аксельбантом, два — и пошел бы под трибунал, три — и рассказал бы о домогательствах, четыре — и никто бы ему не поверил, пять — тщетно, Вольф попытался поцеловать его в губы, мокро, резко и быстро, но не смог — Вальтер отвернулся, подставил правую щёку, зажмурившись. — Какой своенравный. Он же отдал тебя мне на растерзание. Вольф засмеялся — лающе, тёплым дыханием ему по щеке, потом — сухими губами к шее: ведь дикие волки всегда метили к шее, — и Вальтер вспомнил вместо де Криниса Гейдриха, презрительного и желчного: «Его адъютанты гавкают, но не кусаются» — может быть и так. Но вожак этой вздорной стаи прикусил Вальтеру шею, как бы случайно. — Подумай ещё.