Пока Роскомнадзор не разлучит нас

«Понимаешь, всё ещё будет! В сто концов убегают рельсы, самолёты уходят в рейсы, корабли снимаются с якоря...» — уверяла из радиоприёмника Пугачёва. «Удивительно! — подумалось мне, — отчего её внезапно включили?» Желание разбить пальцы молотком вздымалось во мне синей океанской штормовой волной. Разбить — разбить зачем? А чтобы не осталось ничего, чем можно было бы писать эту мерзопакость. Я обожаю пугачёвскую песню — она меня заставляет вспомнить потерянный рай. Люди теряют рай по малости ума. Потерявши — плачем. Но что за отвратительно-безысходная, ядовитая несправедливость? Я не вкушал яблоко со Древа Познания и не слушал змия-искусителя. Почему меня изгнали из рая? Почему изгнали из него тебя? Почему изгоняют целые народы из Эдемского сада по решению кучки людей в высоком замке? Что для меня рай? Не детство, нет. В единстве и в разобщении — не оно. В весне, может. Сейчас вёсны такие мрачные — снег не тает долго, пасмурно. То ли дело, положим, лет пять назад! Весь белый свет торжествовал. Я видел на родной улице дуб с ярко-зелёными листьями, одуванчиков жёлтые солнца, что вторили золотому светилу; облака столь внушающие, будто строили их Растрелли и Гауди — строили лишь для того, чтобы те через секунду растворились, как клубы сладкой ваты, если оную залить водой. Кругом было слишком ярко, нагло и ярко. Как славно жить без задней мысли! Как славно дрейфовать по течению, без цели и направления! Как... А потом ты вкушаешь плод — называется «рефлексия» — и тебя изгоняют из Эдема. Яростный мир, ты такой настоящий! Если не хочешь этого сделать ты — сделают за тебя. Всё равно ты спустишься на землю, если ты не совсем дурак. Совсем дурак. Всю жизнь я смотрю на этих «дураков», которым грехопадение не знакомо, и точно Ашенбах, преследую их по каналам всей Венеции своего глубоководного ума. Мечется в клетке волк — силится клетку сломать. Клетка сильнее его, но ему это трудно принять. Так и они, непорочные, карабкаются в своей глупости и безграничной красоте. Иная форма бытия затягивает меня, и я не могу и не желаю прекратить на неё смотреть, идти за ней по пятам. Будь я таким, как эти, разве писал я б эту мерзость? Будь я таким как эти... Я забываюсь во сне — вижу clear skies of tomorrow: белый штакетник, газон и дымящееся барбекю в равнинных просторах Индианы и яркое-яркое солнце, столь яркое, что способно хоть на секунду приказать забыть вкус грешного яблока. Они все там улыбаются. Их не заботит, что в магазине не купишь сыру, что полки пусты, или что в красной икре кишит кишечная палочка. Если и грешен кто — то он не делает из этого драму и относится как к пасмурной погоде. А солнечных дней — триста в году. Я люблю вишнёвую пепси. И если «между нами океан, борьба систем» — это не умаляет мою любовь. Помнишь свою последнюю баночку? У меня она была тоже вишнёвая и я выпил её из зелёного гранёного стакана. Тогда я болел, сидел дома и считал дни до весны. Двадцать четвёртое февраля, двадцать второй год. До весны пять дней. Телевизор включён. «Что значит денацификация?» Я не понял ничего, из того, что бодро вещал Президент, но вскоре слышал всюду: «Пару месяцев и наши победят!» «А до границы-то не так далеко...» Потом небо потеряло покой. По ночам трещало так, что будто хотело упасть. Я никогда не видел самолётов так низко. Кончились и праздники — я впервые откусил кусок грешного яблока. Кусок был так велик, верно, что застрял у меня в горле. «Макдональдс». Буква М была мягкая и будто улыбалась — и около этой буквы толпились люди. Они видят это все в последний раз. Последний свой Биг Мак помнишь? Я забыл. Мы жили славной надеждой два года. Страшно боялись разбить посуду из Икеи — теперь негде купить. Я увидел во сне жёлтый школьный автобус. Нет, это неправильно. Почему сны не спрашивают разрешения, а врываются только так? Зачем ты, добрый человек, идёшь в мясорубку? Ты так любишь котлеты? Но ты любишь их есть, а не быть ими. Ты — то, что ты ешь? Тогда вопросов нет. Мы попали в зад, а меня уверяли, что это совсем не страшно. Право дело, не страшно. Но мы прижились в нём и благоустроили адский котёл. Вот это страшно. * * * Боже мой, да это же смешно! Запрещать сайты, фильмы и книги! Запрещать красоту! Они, книги, предвидели это сто лет назад. Нет. Теперь страшно. Как ты можешь запретить человеку знание? Знание есть свет. Кучка людей в высоком замке оставила сто пятьдесят миллионов людей без огня и электричества. У людей же есть ещё источник света — солнце. Солнце удавили хомутом и всё трудятся притянуть его на свою орбиту. Люди стремятся к солнцу. Люди уезжают в солнечный край. Кучка в высоком замке сетует на людей — они променяли тёмную нору на залитый лучами луг. Теперь те, из замка, занавесили все вокруг железом, дабы солнце извне не светило. В магазинах кончился батон. В школе девочка плакала. Я только сейчас понял. Не из-за батона. Де-фи-цит. От слова веяло советскими доносами. Защити нас от бури и от собственной дури. Даже в аде кромешном найди нас, утешь нас. Потом и вовсе солнечный свет стали выдавать дозировано. В день по два часа с перебоями — и будет. «Это для вашей безопасности, чтобы ваши руки не сожгло солнце, чтобы его лучи не прожгли наш занавес, чтобы враг не ударил по слабому месту!» — кричат люди в высоком замке и вручают нам по белому списку белые перчатки. А помнишь, как поздравляли мальчиков с 23 февраля в твоей школе? «Дорогие мальчики, скоро вы все уйдёте на св...» — торжественно молвила классная руководительница. Обнадёжила, дурёха. Мы клялись в горе и в радости, в богатстве и бедности, пока Роскомнадзор не разлучит нас. (Я ужасно наивен, наверное. Эти высказывания про солнце... не правда ли смешно и жутко избито?) Клятвы всегда хорошо исполнять, если клятвы хороши. Верно, chéri?