Исповедь сильнейшего неудачника

Дождь лил так, словно небеса решили смыть этот проклятый мир в сточную канаву. Вода была ледяной, она пропитывала грубую шерсть плаща, стекала за шиворот и смешивалась с потом, но человек в яме не останавливался. Чавк. Шлеп. Чавк. Лопата вгрызалась в глинистую, размокшую землю с тяжелым, влажным звуком. Могильщик работал методично, как механизм. Его руки, скрытые грязными рукавами, двигались в рваном, но сильном ритме. Яма была уже по пояс. Достаточно глубоко, чтобы спрятать гниль от живых, но недостаточно, чтобы спрятаться самому. На краю, у самой кромки свежей земли, лежал сверток. Грубая мешковина, перевязанная пенькой. Сверток был длинным, человеческим по форме, но каким-то слишком бесформенным, словно то, что было внутри, давно потеряло человеческий облик. — Не самая приятная ночь для работы, — голос раздался неожиданно, разрезая шум ливня. Могильщик замер. Плечи под мокрой тканью напряглись, но он не обернулся сразу. Он медленно выдохнул, глядя на свои грязные сапоги, увязающие в жиже. — Для мертвых погоды не выбирают, господин, — прохрипел он. Голос его был сухим, надтреснутым, словно он не пользовался им несколько дней. Могильщик медленно поднял голову, но капюшон остался низко надвинутым на лицо. В сгущающихся сумерках можно было разглядеть лишь очертания подбородка, покрытого густой щетиной, да бледную линию шрама на шее. Над ямой стоял незнакомец. Высокий. Даже слишком высокий для здешних мест. Он был одет не как деревенский мужлан: дорогой дорожный плащ из темной кожи, который явно стоил больше, чем вся жизнь могильщика, высокие сапоги, не знавшие навоза, и меч на поясе. Рукоять меча тускло блеснула в свете далекой молнии. Незнакомец стоял спокойно, не обращая внимания на дождь, который мочил его светлые, почти белые волосы, выбившиеся из-под капюшона. — И где же остальные? — спросил он, кивнув на сверток в мешковине. — Родня? Плакальщицы? Священник, в конце концов? Могильщик хмыкнул, вонзая лопату в землю и опираясь на черенок. — Нет никого, — ответил он. — Ни друзей, ни родни. Только черви теперь его братья. — Одинокий человек, — заметил незнакомец. В его тоне не было жалость, скорее холодное любопытство. — Или просто дурной? — Хуже, — могильщик сплюнул в сторону. — Убийца. Вор. Предатель. Говорят, он продал бы собственную мать за глоток вина, а отца зарезал бы просто так, от скуки. У таких, господин, на похоронах не плачут. На таких могилах плюют. Незнакомец помолчал, разглядывая тело, завернутое в тряпье. Вода стекала по мешковине, делая её темной, почти черной. — Если он был такой мразью, — медленно произнес он, и в его голосе проскользнула сталь, — почему ты копаешь ему яму здесь, на освященной земле, рядом с часовней? Почему не выбросил его в овраг на корм волкам? Или не сжег с мусором? Могильщик пожал плечами, не поднимая глаз. — Золото не пахнет, господин. Какой-то богач прислал человека. Дал мешочек монет, сказал, чтоб закопали по-людски. Кто я такой, чтобы спорить с золотом? Может, отец его грехи замаливает. А может, кто-то просто хотел убедиться, что он точно будет под землей. — Богач, говоришь... — незнакомец задумчиво потер подбородок. Он сделал шаг ближе к краю могилы, и его сапог соскользнул по грязи, но он удержал равновесие с грацией кошки. — Я ищу одного человека. Описания сходятся. Высокий, черные волосы, глаза как лисьи щели. И душа чернее ночи. Сердце могильщика пропустило удар, но внешне он остался неподвижен. Он знал этот голос. Даже спустя годы, даже сквозь шум дождя и маску безразличия. Он чувствовал этот взгляд на себе — взгляд, от которого раньше нельзя было скрыться. — Много таких бродит по тракту, — уклончиво ответил могильщик. — Лицо у этого... — он кивнул на сверток, — ...не посмотришь. Там месиво. Незнакомец долго смотрел на могильщика сверху вниз. Казалось, он пытался просверлить взглядом плотную ткань капюшона. — И что же он натворил? Этот твой покойник? — спросил он тихо. — Просто интересно, за какие грехи нынче платят золотом за погребение. Могильщик вздохнул. Он вытер грязной рукой лицо под капюшоном, размазывая землю по щеке. — Не знаю, господин. Я человек маленький. Но люди болтают... — он на секунду замолчал, словно подбирая слова. — Говорят, всё началось в одной корчме, три года назад. Слышали про резню в таверне? — Слышал, — кивнул незнакомец. — Там вырезали дюжину человек. — Вот. Все думают, что это сделал безумец, жаждущий крови, — могильщик поднял голову, и в тени капюшона блеснули глаза. — А на самом деле... всё было совсем не так. Он просто зашел выпить эля. Не в то время, и уж точно не в том месте. — Расскажи, — потребовал незнакомец. Это была не просьба. Могильщик оперся на лопату, глядя на тело, которое должно было стать его финалом, но стало лишь началом новой лжи. — Ну, слушайте, коль не торопитесь. Дело было осенью, такой же дрянной, как сейчас... — Это было три года назад, — голос могильщика стал глуше, словно он говорил сам с собой, а не с человеком, стоящим над ним с мечом. — Осень тогда выдалась гнилая. Дороги развезло так, что лошади ломали ноги, а люди теряли сапоги в грязи. Он воткнул лопату в землю и, опершись на черенок, позволил памяти унести себя прочь от холодного дождя и свежей могилы.

***

Вечерний туман стелился по тракту густым молоком, скрывая ямы и корни деревьев. Сугуру Гето шел пешком уже вторые сутки. Его вороной жеребец захромал еще под Полудницей, и пришлось оставить его у кузнеца, обменяв седло и сбрую на горсть серебра и обещание вернуться. Он устал. Усталость эта была не столько в мышцах, сколько где-то под ребрами — тяжелая, тягучая тоска человека, который ищет смысл в мире, где смысла нет. Вывеска корчмы скрипела на ветру, как висельник в петле. На облупленном дереве с трудом угадывалась лошадь, у которой, кажется, и правда не хватало одной ноги. Подходящее место для такого вечера. Гето толкнул тяжелую дубовую дверь. В нос сразу ударил спертый, горячий воздух: смесь запахов прогорклого жира, дешевого табака, кислого пива и немытых тел. Здесь было шумно и дымно. Сальные свечи чадили, выхватывая из полумрака грубые лица, шрамы, щербатые рты и жадные глаза. Никто особо не обратил внимания на вошедшего. Очередной бродяга в длинном плаще. Разве что пара глаз скользнула по рукояти его меча, но тут же потеряла интерес — меч был простым, без камней и золота, рабочий инструмент, а не украшение. Сугуру прошел в угол, подальше от очага, где жарилась туша какого-то зверя, и сел за липкий стол. — Чего надо? — рявкнула, проходя мимо, разносчица — женщина неопределенных лет с красным, распаренным лицом и тяжелой грудью, едва удерживаемой шнуровкой корсажа. — Эля. И мяса, если оно не собачье, — тихо ответил Гето. Он снял капюшон, открывая лицо. Длинные черные волосы, собранные в пучок на затылке, выбившиеся пряди, падающие на высокий лоб. В этом вертепе он выглядел чужеродно. Слишком чистые черты лица, слишком спокойный взгляд узких темных глаз. Он был похож на монаха или обедневшего дворянина, который еще не успел спиться окончательно. Он положил на стол монету. Женщина смахнула её грязной тряпкой в ладонь и буркнула: — Сейчас будет. Гето огляделся. Публика здесь собралась разношерстная, но одного поля ягоды. В центре зала гуляла компания наемников — человек семь. Они были громче всех, стучали кружками, рыгали и гоготали над какой-то шуткой. На них были кожаные куртки с нашивками какого-то мелкого барона, чье имя наверняка уже забыли, но оружие при них было доброе. — А я тебе говорю, эта свинья визжала громче, чем его жена! — орал один из них, лысый детина с рассеченной губой. Остальные покатились со смеху. Гето поморщился. Ему хотелось тишины. Просто поесть, поспать пару часов на сеновале и уйти до рассвета. Он не искал проблем. В последние полгода он вообще старался стать невидимкой. Ему принесли кружку с мутной жидкостью и тарелку с куском жилистого мяса, плавающего в жиру. Гето сделал глоток. Эль был кислым, но холодным. — Эй, краля! — крикнул тот самый лысый наемник, хватая пробегавшую мимо молоденькую служанку за передник. — А ну поди сюда! Девушка, совсем юная, с испуганными глазами и веснушками, дернулась, пытаясь вырваться, но хватка у детины была железной. — Пустите, господин, мне работать надо... — пропищала она. — Работа не волк, — загоготал наемник, дергая её на себя так, что она упала ему на колени. — А вот волк голодный! Налей-ка нам еще, да сама пригуби. Гето медленно поставил кружку на стол. «Не вмешивайся, — сказал он сам себе. — Это не твоё дело. Ты здесь никто. Просто прохожий». Он видел такое сотни раз. Сильный берет то, что хочет. Слабый терпит или умирает. Это был закон этого мира, закон джунглей, который люди называли «порядком». Гето ненавидел этот порядок. Ненавидел всей душой, но он устал бороться с ветряными мельницами. — Господин, пожалуйста... — голос девушки сорвался на плач. Наемник полез грубой пятерней ей под юбку. Его товарищи одобрительно заулюлюкали, стуча кулаками по столу. Хозяин корчмы, стоявший за стойкой, лишь отвел глаза и принялся яростно протирать и без того чистый кувшин. Он знал: связываться с этими людьми себе дороже. Девушка закричала. Звук был тонким, пронзительным, полным животного ужаса. Он резанул по ушам Гето, словно скрежет металла по стеклу. Внутри что-то щелкнуло. Тот самый механизм, который он так старательно пытался сломать в себе последние месяцы. Механизм, который заставлял его верить, что сила дана для защиты, а не для угнетения. Сугуру вздохнул. Глубоко, тяжело. Он не хотел этого. Правда не хотел. Он встал из-за стола. Стул скрипнул по деревянному полу, но в общем шуме этого никто не услышал. Он подошел к столу наемников. Тихо, почти бесшумно, как призрак. — Отпусти её, — сказал он. Голос его не был громким, он даже не повысил тона, но в нем было что-то такое, от чего смех за столом мгновенно стих. Лысый наемник медленно повернул голову. Его глаза, мутные от хмеля, сфокусировались на Гето. — Чего? — переспросил он, не убирая руку с бедра девушки. — Ты что-то провякал, монах? — Я сказал: отпусти девушку, — повторил Гето. Он стоял расслабленно, руки опущены вдоль тела, но каждый мускул был готов к взрыву. — Она не хочет сидеть с тобой. — А мне плевать, чего она хочет, — ухмыльнулся наемник, показывая гнилые зубы. — Я плачу — я и музыку заказываю. А ты вали отсюда, пока я тебе кишки на люстру не намотал. Его дружки начали подниматься. Скрипнула кожа, звякнули пряжки. В воздухе запахло насилием — острым, металлическим запахом, который ни с чем не спутать. — У тебя есть три секунды, — спокойно произнес Гето. В его глазах не было страха, только безграничная, ледяная усталость. — Раз. — Ты покойник, парень, — прорычал один из сидящих сбоку, хватаясь за рукоять кинжала. — Два. Девушка воспользовалась заминкой и, всхлипнув, вырвалась из рук детины, отбегая за стойку. Лысый взревел, опрокидывая скамью. — Три. Гето даже не моргнул, когда в него полетела тяжелая оловянная кружка. Он просто чуть наклонил голову, и снаряд, просвистев мимо уха, разбился о стену. — Ну всё, сучонок! — заорал главарь, выхватывая тесак с широким лезвием. Корчма замерла. Те, кто был потрезвее, поспешили забиться в углы. Все понимали: сейчас будет кровь. Много крови. Сугуру медленно положил ладонь на рукоять своего меча. Он не обнажил его полностью, лишь большим пальцем сдвинул клинок из ножен на дюйм. Сталь блеснула хищно и холодно. — Я просто хотел поужинать, — с искренним сожалением произнес он. — Почему вы, обезьяны, никогда не понимаете по-хорошему? Первый удар был предсказуем, как восход солнца. Главарь с рыком обрушил тесак туда, где мгновение назад стояла голова Гето. Лезвие с глухим стуком вошло в столешницу, развалив её надвое и застряв в дереве. Сугуру не стал хвататься за меч. В тесной корчме длинный клинок был бы только помехой. Вместо этого он сделал шаг вперед — плавный, текучий, словно вода, огибающая камень. Его ладонь, жесткая как подошва сапога, взлетела вверх и с тошнотворным хрустом врезалась в кадык наемника. Главарь захрипел, выпучив глаза. Его руки инстинктивно потянулись к горлу, бросая оружие. Гето перехватил его запястье, крутанул, используя инерцию тяжелого тела, и швырнул детину прямо в его товарищей, которые только начали вскакивать с лавок. Куча тел с грохотом повалилась на пол, опрокидывая скамьи и разливая эль. — Взять его! Рубите ублюдка! — заорал кто-то из задних рядов. В воздухе свистнул арбалетный болт. Гето среагировал инстинктивно, уходя перекатом за соседний стол. Болт, предназначавшийся ему, нашел другую цель. Старик-торговец, который просто сидел и ел свою кашу, даже не успел понять, что происходит. Короткая стрела с чавканьем вошла ему в глаз. Старик беззвучно повалился лицом в тарелку. В зале поднялся визг. Женщины, крестьяне, случайные прохожие — все ринулись к выходу, создавая давку. — Стоять! Никто не выйдет! — взревел один из наемников, высокий жилистый тип со шрамом через всё лицо. Он ударом ноги захлопнул тяжелую дверь и привалился к ней спиной, выставив перед собой копье. — Сначала мы прикончим этого монаха, а потом разберемся с вами, крысы! Гето поднялся из-за перевернутого стола. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах зажегся холодный огонь ярости. Он увидел мертвого старика. Увидел ужас в глазах людей, зажатых в ловушке. — Вы совершаете ошибку, — тихо произнес он. — Последнюю в своей жизни. Трое наемников бросились на него одновременно. Мечи, топоры, дубины — всё пошло в ход. Гето двигался среди стали, как танцор. Он уклонился от размашистого удара топора, перехватил руку нападавшего и направил её в бок его же товарищу. Брызнула кровь, горячая и липкая. Но наемников было слишком много, и они были в бешенстве. Они поняли, что перед ними не простой бродяга, и страх сделал их безрассудными. — Жги их! — крикнул кто-то в пьяном угаре. — Жги всё к чертям! Один из бандитов схватил масляную лампу со стены и швырнул её в сторону Гето. Сугуру отбил её ножнами, но лампа, вращаясь, отлетела в угол, где жались перепуганные музыканты. Масло разлилось, и огонь жадно лизнул сухую солому на полу. Пламя вспыхнуло мгновенно, перекидываясь на деревянные балки и старые гобелены. Дым повалил клубами, едкий и черный. — Выпустите нас! — закричала женщина с ребенком на руках, пытаясь прорваться к двери. Тот, кто охранял выход, расхохотался и, не глядя, ткнул копьем в толпу, чтобы отогнать их. Острие вошло в плечо какого-то парня, пытавшегося закрыть собой мать. Крик боли потонул в общем реве пожара. Гето видел это. Он видел, как наемники, поняв, что не могут достать его, начали вымещать злобу на тех, кто был ближе. Они рубили сплеча, прокладывая себе путь через живой щит из безоружных людей, пытаясь окружить Сугуру. — Он здесь! Убейте его, или мы все сгорим! — орали они, пиная и толкая посетителей прямо в огонь. Хозяин таверны, тот самый трусливый толстяк, выскочил из-за стойки с дубинкой, пытаясь защитить своё добро. — Не трогайте! Это моё заведение! Меч наемника снес ему полчерепа прежде, чем тот успел договорить. Тело хозяина рухнуло на ту самую девушку-служанку, которую Гето пытался спасти. Она забилась под стол, сжимаясь в комок и закрывая уши руками, пока вокруг неё творился ад. Гето почувствовал, как внутри него что-то обрывается. Тонкая нить, на которой держалось его самообладание. Его желание «спасти слабых» прямо сейчас убивало этих слабых. Он выхватил меч из ножен. Звон стали прозвучал как приговор. Теперь он не защищался. Он нападал. Резким выпадом он пронзил горло ближайшему бандиту. Не теряя темпа, развернулся и снес руку второму. Кровь заливала пол, смешиваясь с разлитым вином и пеплом. Но хаос уже нельзя было остановить. Люди в панике давили друг друга, огонь пожирал стены, а наемники, видя свою смерть в лице черноволосого мечника, решили забрать с собой на тот свет как можно больше душ. Один из них, видя, что Гето прорывается к выходу, схватил за волосы ту самую служанку и вытащил её из-под стола, приставив нож к её горлу. — Бросай меч, ублюдок! — заорал он, брызгая слюной. Глаза его были безумны от страха и дыма. — Бросай, или я перережу ей глотку! Гето замер. Вокруг него бушевало пламя, кричали умирающие, трещали балки, готовые обрушиться. Он стоял посреди бойни, с окровавленным мечом в руке, и смотрел в глаза девушке, которую хотел защитить. В её взгляде не было благодарности. Только животный ужас. Она смотрела на него так же, как и на бандита с ножом. Для неё они оба были монстрами, принесшими смерть в её дом. — Ну же! — взвизгнул наемник, сильнее вдавливая лезвие в нежную кожу. Потекла тонкая струйка крови. Гето медленно разжал пальцы. Меч со звоном упал на пол. — Отпусти её, — сказал он голосом, в котором не осталось ничего человеческого. — И я убью тебя быстро. Наемник нервно хохотнул, чувствуя вкус победы. Но он не учел одного. Горящая балка над их головами издала протяжный стон и начала падать... Балка рухнула с оглушительным треском, подняв тучу оранжевых искр и горячего пепла. Она обрушилась прямо на голову наемника, пригвоздив его к полу. Хватка на горле девушки мгновенно ослабла, и она, визжа от ужаса, отползла в сторону, пачкая руки в крови и саже. Сугуру не колебался ни секунды. Он подхватил свой меч с пола и бросился к оставшимся бандитам. В тесном, пылающем пространстве корчмы не было места для честного поединка. Это была бойня. Наемники, ослепленные дымом и паникой, метались, пытаясь спастись от огня, но находили лишь холодную сталь. Гето двигался с пугающей, механической точностью. Удар, парирование, выпад. Еще один труп осел на прокопченные доски. Когда последний из бандитов с бульканьем повалился к его ногам, зажимая разрубленную шею, в зале повисла жуткая тишина, прерываемая лишь ревом пламени. Сугуру тяжело дышал. Его лицо, руки и одежда были залиты чужой кровью. Он огляделся. Тошнотворный запах горелого мяса забивал легкие. Повсюду лежали тела — наемники вперемешку с теми, кто просто зашел выпить эля. Старик с болтом в глазу, хозяин таверны с проломленным черепом, крестьяне, затоптанные в давке. Он хотел их спасти. А в итоге... стал причиной их смерти. Внезапно тяжелые дубовые двери с треском распахнулись, сорванные с петель. В корчму, кашляя от едкого дыма, ворвался десяток стражников в кольчугах, с алебардами наперевес. — Именем лорда, бросить оружие! — рявкнул капитан стражи, но тут же осекся, увидев масштаб резни. Его взгляд пробежал по кровавому месиву, горящим стенам и остановился на единственном человеке, который стоял на ногах посреди этого ада. На Сугуру Гето. С окровавленным мечом в руке и глазами, в которых застыла пустота. Сквозь строй стражников протиснулась та самая девушка-служанка. Ее трясло, лицо было перемазано сажей и слезами. Она указала дрожащим пальцем на Гето: — Это он... Он всех убил! Они сцепились из-за меня, а потом он... он просто начал резать всех подряд! Мясник! Стражники угрожающе выставили алебарды, беря его в полукольцо. Гето закрыл глаза на долю секунды. Он мог бы попытаться объяснить. Мог бы сказать, что наемники убили этих людей. Но кто поверит чужаку с руками по локоть в крови, когда единственная выжившая свидетельница кричит от ужаса при виде него? Да и разве она не права? Если бы он не достал клинок, эти люди были бы живы. Он не собирался убивать стражников — они просто делали свою работу. Сугуру резко развернулся, в три широких шага преодолел расстояние до заколоченного окна и, сгруппировавшись, выбил плечом гнилые доски и слюду. Осколки брызнули в стороны. Гето вывалился в грязную лужу на заднем дворе, перекатился, вскакивая на ноги, и растворился в ночной темноте быстрее, чем стража успела добежать до проема.

***

Могильщик замолчал. Только мерный стук лопаты о мокрую землю нарушал тишину кладбища. Дождь немного стих, превратившись в мелкую, противную морось. Незнакомец стоял у края ямы, скрестив руки на груди. В его глазах, скрытых полумраком капюшона, читалось странное выражение — смесь недоверия и болезненного любопытства. — Складная сказка, старик, — наконец произнес он. Его голос звучал холодно, но в нем проскальзывали нотки напряжения. — Очень трогательная. Прямо-таки падший ангел, а не головорез. Могильщик пожал плечами, не прерывая работы. — Я лишь рассказываю то, что слышал, господин. — Вот как? — Незнакомец хмыкнул, сделав шаг ближе. — И от кого же ты слышал такие подробности? По всем кабакам этой страны гуляет совсем другая байка. Говорят, «Пожиратель проклятий» запер двери снаружи и вырезал два десятка человек из-за кошеля с медяками, а потом поджег корчму, чтобы скрыть следы. Незнакомец наклонился чуть вперед, пытаясь заглянуть под капюшон землекопа. — С чего ты взял, что он вообще пытался кого-то спасти? Или мертвецы шепчут тебе свои тайны, пока ты роешь им ямы? Могильщик замер. Он оперся на лопату и медленно поднял голову. — Люди любят простые истории, господин, — хрипло ответил он. — Чудовище, которое убивает ради золота — это понятно. Это укладывается в их крошечные умы. А человек, который хотел сделать добро, но принес лишь смерть — это пугает. Потому что это значит, что мир несправедлив. Что касается подробностей... — он криво усмехнулся, — ...трактирная девка потом долго бредила в горячке. Болтала всякое. А я умею слушать. Незнакомец долго смотрел на него. Он явно не поверил ни единому слову про бредящую девку, но эта версия истории бередила в нем старые раны. Он искал безжалостного монстра, чтобы убить его без сожалений. Но если монстр был таким, каким его описывал этот грязный старик... — Допустим, — коротко бросил Незнакомец, отстраняясь. — В тот раз ему не повезло. Но одной резни мало, чтобы за твою голову назначили награду, равную казне небольшого графства. Он сбежал. Куда его занесло потом? — О, потом... — Могильщик воткнул лопату в кучу отвала и вытер грязные руки о плащ. — Потом он попытался искупить свою вину. Но, как известно, благими намерениями вымощена дорога прямиком в преисподнюю. Слышали историю о похищении дочери барона Аманаи? — Слышал, что он обесчестил ее и бросил умирать в болотах, — жестко ответил Незнакомец. — Что ж, — Могильщик глухо рассмеялся, и этот смех больше походил на кашель висельника. — Тогда позвольте мне рассказать вам, как всё было на самом деле. — Обесчестил и бросил умирать... — эхом отозвался Могильщик, пробуя эти слова на вкус, словно гнилое яблоко. — Как легко верить в худшее, когда речь идет о человеке, чье лицо уже нарисовано на розыскных листах. Он с силой вогнал лопату в землю и облокотился на нее, глядя куда-то сквозь Незнакомца, в темную пелену дождя.

***

— После той ночи в таверне он перестал быть человеком для этого мира. Он стал диким зверем. Загнанным, голодным, ночующим в сырых норах и вздрагивающим от хруста каждой ветки. Он ушел далеко на север, к Черным Топям. Думал, там его не найдут. Прошло два месяца скитаний. От прежнего Сугуру Гето мало что осталось. Его монашеские одежды превратились в лохмотья, пропитанные грязью и потом. Черные волосы спутались, осунувшееся лицо обросло густой бородой, а в глазах поселилась лихорадочная, настороженная тень. Он питался кореньями, сырой рыбой, которую удавалось поймать руками в ручьях, и воровал яйца из птичьих гнезд. Он дал себе клятву: больше никакого геройства. Пусть этот мир катится в бездну. Люди заслуживают тех чудовищ, которые их пожирают. В тот день топь окутал густой, липкий туман, пахнущий серой и гниющей листвой. Сугуру сидел под вывернутыми корнями старого дуба, пытаясь согреться, когда ветер донес до него звуки, которых здесь быть не должно было. Храп лошадей. Звон стали. И крик. Тонкий, девичий крик, полный отчаяния. Гето закрыл глаза и прижался затылком к сырой древесине. «Сиди тихо. Это не твое дело. Ты уже один раз попытался помочь». Но звон мечей стих слишком быстро, сменившись влажным хрустом плоти и тяжелыми стонами умирающих. Гето выругался сквозь стиснутые зубы, проверил, легко ли выходит меч из ножен, и бесшумной тенью скользнул сквозь подлесок. То, что он увидел на старом тракте, проходящем по краю болот, было не случайным нападением разбойников. Это была профессиональная бойня. Дорогая карета с гербом барона Аманаи увязла сломанным колесом в глубокой колее. Вокруг в грязи валялись пятеро гвардейцев в хороших доспехах. Их убили быстро и страшно. Никакой возни — точные удары в сочленения лат, перерезанные глотки. Возле дверцы кареты стоял мужчина. Он не был похож на обычного лесного татя. Огромный, широкоплечий, с бугрящимися под мокрой рубахой мышцами. На его лице, прямо на губе, белел уродливый шрам. В одной руке он небрежно держал странное оружие — короткий клинок, к рукояти которого была прикреплена тяжелая цепь, а в другой — за волосы волок по грязи сопротивляющуюся девушку. Девушка, Рико Аманаи, отбивалась как дикая кошка. Ее дорогое бархатное платье было разорвано и испачкано в крови ее же защитников. Она царапала руки убийцы, кусалась, но для гиганта это было не страшнее комариных укусов. — Хватит брыкаться, кукла, — лениво, почти скучающе произнес убийца. Его голос был низким, с хрипотцой. — Твой дядя заплатил мне хорошие деньги, чтобы ты не доехала до столицы и не вступила в наследство. Ничего личного. Просто бизнес. Он перехватил кинжал поудобнее, примеряясь к тонкой шее Рико. Сугуру наблюдал из кустов. Разум кричал ему бежать. Этот человек со шрамом был опасен. От него пахло смертью так же густо, как от старой бойни. «Уходи. Ты снова станешь крайним». Рико зажмурилась, по ее щекам текли слезы, но она не просила пощады. Только прошептала молитву. Гето шагнул из укрытия. Его рука метнулась вперед, и тяжелый камень, поднятый с земли, со свистом полетел в затылок убийцы. Гигант даже не обернулся. Он просто чуть отклонил голову, и камень безвредно просвистел мимо, ударившись о деревянную стенку кареты. Мужчина со шрамом медленно повернулся. Его глаза, холодные и мертвые, как у акулы, смерили Гето с ног до головы. — А ты еще что за чучело? — усмехнулся он, не отпуская волос девушки. — Местный леший? Шел бы ты мимо, бродяга. У меня нет настроения марать клинок о грязного оборванца. — Отпусти её, — хрипло выдавил Гето. Горло пересохло от долгого молчания. Мужчина со шрамом — Тоджи Фушигуро, как позже узнал Гето, — рассмеялся. Это был лающий, сухой смех. — Или что? — Тоджи чуть ослабил хватку, и Рико, тяжело дыша, упала в грязь, глядя на своего неожиданного спасителя огромными от ужаса глазами. — Ты мне угрожаешь, лесная крыса? Ты хоть знаешь, с кем... Он не договорил. Гето не стал тратить время на пустую болтовню. Он сократил дистанцию одним невероятным прыжком, выхватывая меч прямо в полете. Удар был направлен сверху вниз, с силой, способной разрубить человека надвое. Но Тоджи оказался пугающе быстрым. Он не стал блокировать. Он шагнул навстречу, подныривая под лезвие, и коротко, без замаха, ударил Гето кулаком под дых. Воздух выбило из легких Сугуру со свистом. Он согнулся пополам, и в ту же секунду тяжелый сапог Тоджи впечатался ему в лицо, отбрасывая в жидкую грязь. — Быстрый, — одобрительно хмыкнул Тоджи, крутя на пальце кинжал с цепью. — Но тупой. Я таких «героев» за свою жизнь на тот свет отправил больше, чем ты горячих обедов съел. Гето сплюнул кровь, смешанную с тиной. В голове звенело. Он попытался опереться на руки, чтобы встать, но Тоджи уже наступил тяжелым кованым сапогом ему на запястье, придавливая к земле. — Давай так, — лениво протянул убийца. — Ты сейчас ляжешь и притворишься мертвым. Я закончу свой заказ, заберу золото с трупов этих жестянок и уйду. А ты сможешь забрать их сапоги. Идет? Гето поднял глаза. Сквозь пелену дождя и крови он увидел Рико. Девушка не сбежала. Она сидела в грязи, зажимая рот руками, и смотрела на него. В ее глазах не было отвращения к бродяге. В них была мольба. — Я сказал... — Гето стиснул зубы так, что они заскрипели. Свободной рукой он нащупал в грязи кинжал одного из мертвых стражников. — ...отпусти ее! Пальцы Гето сомкнулись на холодной, скользкой от чужой крови рукояти кинжала, наполовину ушедшего в грязь. Тоджи продолжал давить кованым сапогом на его запястье, и Сугуру чувствовал, как кости вот-вот хрустнут. Бить убийцу этим огрызком стали было бессмысленно — реакция у человека со шрамом была звериной, он бы увернулся и вторым ударом снес бы Гето голову. Нужна была хитрость. Грязная, отчаянная хитрость. Сугуру расслабил тело, изображая, что сдается, и издал сдавленный хрип. Тоджи победно усмехнулся, чуть ослабив давление сапога, чтобы перехватить свой клинок на цепи для добивающего удара. Этого мгновения Гето хватило. Свободной рукой он зачерпнул со дна лужи пригоршню вонючей болотной жижи, щедро перемешанной с кровью мертвого гвардейца, и резким, хлестким движением швырнул ее прямо в лицо Тоджи. Убийца инстинктивно зажмурился и отшатнулся, грязно выругавшись. Гето не стал тратить секунды на то, чтобы подняться. Прямо с земли он с силой вонзил подобранный кинжал в круп ближайшей упряжной лошади, которая в панике топталась у покосившейся кареты. Животное истошно заржало. Обезумев от внезапной боли и запаха крови, массивный тяжеловоз рванул вперед. Остатки сбруи натянулись, сломанная ось кареты с оглушительным треском переломилась пополам, и вся тяжеленная деревянная махина рухнула на бок — прямо туда, где стоял ослепленный Тоджи. Гиганту пришлось бросить свое оружие и рыбкой нырнуть в грязь, чтобы его не раздавило тоннами дерева и бархата. Сугуру вскочил на ноги. Запястье горело адским огнем, но адреналин заглушал боль. Он подлетел к Рико, которая так и сидела в луже, парализованная ужасом, вцепился в ее тонкое предплечье и рывком поднял на ноги. — В топь! — рявкнул он сорванным голосом. — Быстро! Они скатились с насыпи тракта прямо в густые, пахнущие серой заросли Черных Топей. Холодная вода сразу обхватила их по колено, ноги вязли в иле, но Гето тянул девушку за собой с силой отчаяния. Позади раздался яростный рев Тоджи, выбравшегося из-под обломков. Воздух со свистом разрезала тяжелая цепь. Гето инстинктивно дернул Рико на себя, закрывая ее своим телом. Короткий клинок на конце цепи вспорол спину Сугуру, разорвав остатки плаща и глубоко рассекая плоть от лопатки до ребер. Гето стиснул зубы, чтобы не закричать, проглотил подступившую к горлу кровь и, не сбавляя шага, потащил девушку дальше в туман. Они бежали сквозь камыши, проваливаясь в ледяную воду, пока крики убийцы не стихли вдали. Тоджи был прагматиком. Лезть в смертоносные, затянутые ядовитым туманом болота ради девчонки, где один неверный шаг означал верную смерть в трясине, он не собирался. Гораздо проще было забрать золото мертвецов и пустить нужный слух.

***

Могильщик тяжело выдохнул и потер поясницу. Дождь окончательно превратился в мелкую, холодную пыль, оседающую на ресницах. Незнакомец на краю могилы стоял неподвижно, словно каменное изваяние. Только его пальцы нервно поглаживали навершие меча. — Человек со шрамом на губе... — медленно, задумчиво произнес Незнакомец. — Наемник. Из тех, что не оставляют следов. Так вот кто перебил гвардию барона. — Да, — кивнул Могильщик, опираясь на лопату. — Профессионал. Он забрал всё ценное, а потом вернулся в город и пустил слух. Сказал, что нашел растерзанную охрану, а саму леди Аманаи увел в болота жуткий бродяга с черными волосами. «Мясник из корчмы». Идеальный козел отпущения, не правда ли? Кто поверит словам, когда репутация уже чернее сажи? Незнакомец промолчал. В его груди боролись противоречивые чувства. История, которую он знал, трещала по швам. — И что было дальше? — глухо спросил он. — Ты сказал, что она всё равно умерла. Если он спас её от наемника, почему он позволил ей погибнуть? В голосе Незнакомца скользнула едва уловимая боль. Он подошел к самому краю могилы, глядя вниз, потом на завернутое в мешковину тело, словно пытаясь силой мысли заставить мертвеца заговорить и оправдаться. Могильщик опустил голову. — Он не позволял, господин, — голос землекопа дрогнул, потеряв свою хриплую наигранность. — Он сделал всё, чтобы вытащить ее оттуда. Но болота... Болота не прощают слабости. И они не делают различий между грешниками и невинными. — Болота высасывают жизнь по капле, господин, — Могильщик утер лицо мокрым рукавом. — Там нет ни времени, ни надежды. Только серая мгла, гнилая вода и холод, пробирающий до самых костей. Он посмотрел на свои измазанные в глине руки, словно у него на них кровь той ночи. — Они бежали, пока хватало сил. А когда силы кончились, начался ад.

***

Сугуру рухнул на колени у корней поваленного дерева, когда крики наемника окончательно стихли в тумане. Дыхание вырывалось из груди со свистом, во рту стоял отчетливый вкус железа. Спина горела так, словно в рану налили кипящего свинца. Рико упала рядом. Ее роскошное бархатное платье, расшитое жемчугом, превратилось в тяжелый, пропитанный вонючей жижей саван. Девушка тряслась то ли от ледяной воды, то ли от пережитого ужаса. Она сжалась в комок, обхватив плечи руками, и смотрела на своего спасителя огромными, полными слез глазами. Для нее он все еще был чужаком. Грязным, окровавленным бродягой, перерезавшим глотку лошади и едва не убившим человека. Гето попытался снять остатки плаща, чтобы осмотреть рану, но ткань прилипла к разрубленной плоти. Он глухо застонал сквозь стиснутые зубы. Рико вздрогнула. Она неуверенно потянулась к нему, но тут же отдернула руку. — В-вы... вы ранены, — прошептала она дрожащими губами. — Царапина, — хрипло бросил Гето, приваливаясь здоровым боком к стволу. — Нам нельзя здесь оставаться. Запах крови привлечет болотных волков. Нужно уйти глубже в топи. Они шли три дня. Три бесконечных, серых дня без солнца. Черные Топи оправдывали свое название. Шаг в сторону с невидимой тропы означал смерть в бездонной трясине. Они питались горькими кореньями, которые Гето выкапывал ножом, и пили дождевую воду с листьев, потому что болотная влага была отравлена гнилью. На вторую ночь у Сугуру начался жар. Рана на спине, оставленная грязной цепью убийцы, воспалилась. Края почернели, источая тошнотворный сладковатый запах. Он лежал на островке сухой земли, тяжело дыша в бреду, сжимая в руке рукоять меча. Рико не сбежала. Хотя могла бы попытаться найти дорогу сама. Она смотрела на измученное лицо мужчины, на его ввалившиеся щеки и глубокие тени под глазами. В нем не было ничего от того чудовища, о котором трубили глашатаи. Он отдал ей свою последнюю сухую рубаху, оставшись с голым торсом на пронизывающем ветру, и ни разу не притронулся к ней, даже чтобы согреться. Рико закусила губу, принимая решение. Она разорвала подол своего дорогого платья, оторвала от нижней юбки длинные полосы тонкого шелка. Набрав в пригоршню чистой дождевой воды, она опустилась на колени рядом с Гето. — Потерпи, — тихо сказала она, промывая его рану. Гето дернулся во сне, издав глухой рык, но она не отстранилась. Тонкие, аристократичные пальцы, никогда не знавшие тяжелой работы, неумело, но бережно перевязывали изуродованную плоть. Когда Гето открыл глаза под утро, он увидел, что девушка спит, привалившись к его здоровому плечу. На ее лице застыли следы от слез, а руки были изрезаны болотной осокой. В груди Сугуру что-то дрогнуло. Что-то давно забытое и теплое. Он осторожно укрыл ее своим грязным плащом. — Почему ты не бросила меня? — спросил он на следующий день, когда они пробирались сквозь заросли камыша. Рико шла впереди, опираясь на палку. Она обернулась. Ее лицо осунулось, глаза запали, но в них появилась твердость, которой не было раньше. — Потому что ты спас меня. А еще... потому что ты не тот, кем кажешься. Как тебя зовут? — У меня нет имени. Для таких, как я, имена — непозволительная роскошь. — Глупости, — слабо улыбнулась она, убирая прилипшую ко лбу грязную прядь. — У всех есть имя. Мое — Рико. А ты... ты будешь Сугуру. У меня был пес в детстве, его так звали. Он тоже был большой, лохматый и рычал на всех, но всегда защищал меня. Гето усмехнулся одними губами. Впервые за долгие месяцы ему захотелось рассмеяться. Но болота не терпят радости. На четвертый день ударили заморозки. Ледяной дождь со снегом превратил топи в белую могилу. Ослабленный организм Рико не выдержал. Вечером она начала кашлять — сухо, надрывно. К ночи у нее поднялась температура. Ее била крупная дрожь, губы посинели, а кожа стала бледной, как воск. — Сугуру... мне холодно... — шептала она в бреду, цепляясь за его шею. — Отец... я хочу домой... Гето отдал ей всё, что мог. Он прижимал ее к себе, пытаясь согреть теплом собственного тела, стирая кровь с ее губ, когда кашель разрывал ее легкие. Он перестал чувствовать свою боль. Остался только животный, всепоглощающий страх потерять эту маленькую, хрупкую жизнь, которая поверила в него. — Держись, Рико, — хрипел он, неся ее на спине сквозь ледяную воду, проваливаясь по пояс. — Замок барона уже близко. Я вытащу тебя. Слышишь? Я обещаю. — Ты хороший... — едва слышно выдохнула она ему в шею на рассвете пятого дня. Ее голос был похож на шелест сухих листьев. — Ты не монстр, Сугуру... Не слушай их... Он шел стиснув зубы, игнорируя то, что ноги давно онемели от холода, а спина превратилась в сплошную кровоточащую рану. Он смотрел только вперед, туда, где сквозь редеющий туман начали проступать серые каменные башни замка Аманаи. Он успел. Он почти успел. Когда Гето рухнул на колени на твердую мощеную дорогу у самых ворот замка, туман рассеялся. Сугуру с трудом опустил Рико на землю, чтобы перевести дух. — Мы пришли, Рико, — прохрипел он, пытаясь улыбнуться сквозь запекшуюся на губах кровь. — Эй. Мы на месте. Но девушка не ответила. Ее глаза были полуоткрыты и смотрели в серое небо, а на бледных губах застыла слабая, умиротворенная улыбка. Ее грудь больше не вздымалась. Гето замер. Мир вокруг него рухнул во второй раз, рассыпавшись на миллион осколков льда.

***

Могильщик тяжело сглотнул. Дождь смывал с его лица грязь, но Незнакомец не мог видеть, были ли это капли ливня или слезы. — Он сидел там, на дороге, прижимая к груди мертвое тело, — глухо произнес Могильщик. — Он даже не услышал, как открылись ворота и выбежала стража. Не услышал крика барона, увидевшего свою дочь на руках у грязного, окровавленного бродяги, объявленного в розыск. Незнакомец над ямой сжал кулаки так сильно, что кожа на костяшках побелела. Он опустил голову, пряча лицо в тени капюшона. — Барон закричал: «Убейте этого пса! Он замучил мою девочку!», — Могильщик горько усмехнулся. — Стража выпустила болты. Один пробил ему плечо. Он не стал сопротивляться. Он просто посмотрел на них пустыми глазами, положил Рико на камни и побежал в лес. В тот день Сугуру Гето умер. В лесу скрылось Чудовище, которому было уже наплевать на весь этот проклятый мир. Незнакомец над могилой тяжело дышал. Дождь барабанил по его кожаному плащу, но казалось, он этого не замечал. Рассказ Могильщика выбил у него почву из-под ног. — Значит, он просто пытался вернуть ее отцу... — Незнакомец провел рукой по мокрому лицу, откидывая прилипшие белые пряди. — Но если в нем еще оставалось столько человеческого, почему через полгода он сжег дотла деревню Дзюсо? Говорят, там не выжил никто. Женщины, старики... Он вырезал их, как скот, запер в амбаре и подпалил. Могильщик перестал копать. Он оперся на лопату, глядя на свои сапоги, покрытые жирной кладбищенской грязью. — Страх, господин, — глухо произнес он. — Страх превращает людей в чудовищ куда быстрее, чем любой клинок. Деревню Дзюсо погубил не Сугуру Гето. Ее погубила Черная Гниль. И человеческая глупость.

***

Прошло шесть месяцев после гибели Рико. Гето стал призраком. Рана на плече от арбалетного болта зажила криво, оставив уродливый шрам и ноющую боль к дождю. Он избегал трактов, спал в пещерах и охотился в глухих лесах. Он поклялся больше никогда не приближаться к людям. Но однажды ветер принес запах, который невозможно было игнорировать. Запах горящей полыни, уксуса и горелого мяса. Запах чумы. Гето вышел к окраине деревни Дзюсо. Поселение было оцеплено — дороги перекрыты поваленными деревьями, чтобы никто не мог сбежать и разнести заразу. Из труб не шел дым, зато на центральной площади пылал огромный костер. Сугуру хотел развернуться и уйти. Но его остановил звук. Детский плач. Тонкий, срывающийся на визг. Он подобрался ближе, прячась за плетнем. На площади собралась оставшаяся в живых половина деревни. Изможденные, покрытые чумными бубонами, с безумными от лихорадки и ужаса глазами. В центре, привязанные к столбу грубыми веревками, стояли две маленькие девочки. Близняшки. На вид им было не больше семи лет. — Это они! Ведьмово семя! — визжал сухонький старик, размахивая самодельным факелом. — С тех пор как их мать померла, на нас проклятие пало! Они порчу на колодцы навели! Сожжем их, и Гниль отступит! Толпа взревела, потрясая вилами, косами и топорами. Массовая истерия достигла апогея. Люди, теряющие семьи, искали козлов отпущения, и две напуганные сироты подходили для этого идеально. — Не надо! Пожалуйста! — кричала одна из девочек, пытаясь закрыть собой сестру. — Мы ничего не делали! Гето закрыл глаза. «Уходи. Ты снова всё испортишь», — прошептал ему внутренний голос. Он вспомнил мертвую Рико. Вспомнил сгоревшую корчму. Но когда старик поднес факел к хворосту у ног девочек, Гето шагнул из тени. Он не обнажил меч. Он вышел вперед, подняв пустые руки. — Остановитесь, — его голос, хриплый от долгого молчания, разнесся над площадью. — Болезнь не уйдет, если вы убьете детей. Вы просто станете убийцами. Толпа замерла, уставившись на высокого, измученного бродягу с черными волосами. — А ты еще кто такой?! — заорал кузнец, выходя вперед с тяжелым молотом. — Еще один колдун?! — Я никто. Просто путник, — Гето медленно пошел к столбу. — Отдайте их мне. Я уведу их в лес. Вы их больше никогда не увидите. — Он с ними заодно! — завизжала какая-то женщина с лицом, обезображенным язвами. — Бей его! Зараза пришла с ним! Сугуру не успел даже дотянуться до веревок. Толпа хлынула на него, как обезумевшая стая крыс. Кузнец ударил молотом. Гето уклонился, перехватил рукоять и оттолкнул здоровяка. Он пытался действовать мягко. Он бил кулаками, отбрасывал крестьян, не доставая клинок. — Опомнитесь! — кричал он, уворачиваясь от летящих в него камней. Но толпа не слышала. Удар вилами пришелся ему в бедро, пробив ногу. Гето зарычал от боли, падая на одно колено. В ту же секунду чьи-то руки схватили его за волосы, а над головой блеснул серп. Выбора не осталось. Сталь со свистом покинула ножны. Серп отлетел в сторону вместе с отрубленной рукой крестьянина. Кровь брызнула на лица нападавших, но вместо того, чтобы отступить, они осатанели еще больше. Начался хаос. Люди в слепой ярости бросались на Сугуру. Кто-то споткнулся, упал прямо в костер. Пламя перекинулось на сухую солому, рассыпанную по площади, а оттуда — на соломенные крыши ближайших домов. Деревня вспыхнула, как сухой хворост. Гето прорубался к столбу сквозь стену из человеческих тел. Он больше не сдерживался, потому что каждый удар, который он пропускал, мог стоить жизни девочкам. Он рубил наотмашь, слепо, сквозь дым и огонь. Крестьяне в панике давили друг друга, пытаясь спастись от пожара и от окровавленного мечника, который казался им демоном во плоти. Сугуру одним ударом перерубил веревки, подхватил двух плачущих, перепачканных сажей близняшек под мышки и бросился прочь из этого горящего ада. За его спиной рушились крыши, и крики умирающих в огне людей смешивались с треском дерева. Он спас двоих. И убил три десятка. Они шли по лесу до глубокой ночи. Нога Гето невыносимо болела, сапог хлюпал от крови. Девочки, Мимико и Нанако, жались к нему, дрожа от холода и шока, но не отходили ни на шаг. Для них он был божеством, сошедшим с небес. Сугуру понимал, что долго не протянет. Рана воспалялась, а детям нужна была еда. На рассвете они вышли к странной хижине, спрятанной глубоко в чащи. Возле дома сушились пучки трав, а в воздухе пахло спиртом и формалином. Это была территория Сёко Иэйри — изгнанного лекаря, чумного доктора, которую церковь называла ведьмой за ее любовь к вскрытию трупов и алхимии. Гето постучал в тяжелую дверь и медленно сполз по косяку на землю, теряя сознание. Дверь со скрипом открылась. На пороге стояла молодая женщина с темными кругами под глазами. В одной руке она держала зажженную сигарету-самокрутку, в другой — скальпель. Она опустила взгляд на окровавленного мужчину и двух перепуганных девочек. — Твою мать, Сугуру, — выдохнула Сёко, выпуская облачко дыма. — Я слышала, что за твою голову дают тысячу золотых, а ты притащился ко мне бесплатно и запачкал кровью весь порог.

***

Могильщик тяжело закашлялся, возвращаясь в реальность. — Доктор Иэйри вытащила его с того света, — тихо сказал он Незнакомцу. — Она выходила девочек. И она единственная, кто не задавал вопросов. Потому что видела его глаза. Глаза человека, чья душа сгорела в той деревне вместе с чумными. Незнакомец стоял потрясенный. Пазл в его голове складывался в ужасающую, уродливую картину. Монстр, за которым он охотился годами, оказался сильнейшим неудачником на земле. Могильщик с трудом перевел дыхание. Его рассказ близился к концу, как и яма, вырытая в холодной земле. — Доктор Иэйри спрятала девочек, — глухо продолжил он, уставившись на дно могилы. — Но королевские ищейки уже взяли след. Гето понимал: если они найдут его у хижины, лекарь и дети умрут вместе с ним. И он ушел. Специально оставил следы, ведущие к старой, разрушенной крепости на скалах. Там он и принял свой последний бой. Незнакомец не перебивал. Он слушал, замерев, словно изваяние из черного мрамора. — Их было три десятка. Элитная гвардия, закованная в сталь. Он бился как демон. Говорят, ступени крепости стали красными от крови. Но он был один, израненный, уставший от этой бесконечной зимы. Арбалетный болт пробил ему ногу, меч сломался. Когда его загнали на самый край стены, над сточным рвом, он не стал сдаваться. Он рассмеялся им в лицо и шагнул вниз, в бушующие черные воды. Могильщик тяжело вздохнул и вытер грязные руки о плащ. — Тело искали долго. Выловили только через неделю, ниже по течению. Лицо объели крысы и рыбы, плоть раздулась до неузнаваемости. Но на нем были те самые остатки монашеских одежд, его доспех, а в мертвой руке была зажата рукоять сломанного клинка. Ищейки отрезали ему голову, забрали награду и уехали пить вино. Конец истории, господин. Чудовище мертво. Над кладбищем повисла тяжелая, удушливая тишина. Лишь ветер завывал в крестах. Незнакомец медленно поднял руки и откинул капюшон. В тусклом свете луны, пробивающемся сквозь тучи, блеснули белые, как первый снег, волосы. Но страшнее всего были глаза — пронзительно-голубые, невероятно яркие, полные такой невыносимой, жгучей боли, что Могильщику на секунду захотелось отвести взгляд. Сатору Годжо. Сильнейший рыцарь королевства. Ищейка, шедшая по следам Мясника три долгих года. Сатору смотрел на завернутый в мешковину труп, лежащий у края ямы. В его голове царил хаос. Официальные отчеты, приказы об аресте, рассказы выживших — всё это кричало о безжалостном убийце, маньяке, который резал людей ради забавы. Но история, рассказанная этим грязным стариком, била под дых. Она была слишком живой. Слишком… похожей на того Сугуру, которого он знал в юности. На того упрямого, идеалистичного мальчишку, с которым они вместе делили хлеб и мечтали защищать слабых. — Я искал его три года, — голос Сатору дрогнул. Куда делась его ледяная уверенность? Сейчас он звучал как потерянный человек. — Я читал отчеты и ненавидел его. Я думал, что мой друг сошел с ума. А он… он просто пытался остаться человеком в мире, который его ненавидел. Сатору закрыл лицо рукой, сжимая побелевшими пальцами переносицу. — Если бы я только нашел его раньше. Если бы я успел в те болота. Если бы я был рядом… Я бы смог его защитить. От них всех. Могильщик замер. Под его капюшоном лицо исказила судорога. Он стиснул зубы так сильно, что во рту появился вкус крови. Мертвецам нет места среди живых, а Сугуру Гето должен был остаться мертвым, чтобы Мимико, Нанако и Сёко могли жить спокойно. Тот труп в реке… это был один из бандитов, которого Гето убил в крепости. Он сам изуродовал ему лицо камнем, надел свою броню и сбросил в ров, а затем растворился в тенях, став безымянным могильщиком на окраине мира. Гето молча наклонился, подхватил тяжелый, провонявший землей и гнилым мясом сверток — тело настоящего убийцы-разбойника, которого привезли хоронить сегодня утром, — и столкнул его в яму. Чавк. Тяжелый шлепок раздался на дне могилы, обрывая последнюю нить, связывающую Сугуру Гето с его прошлым. Осталось только засыпать яму. Сатору опустил руку. Его глаза были красными. Он медленно отстегнул от пояса небольшой серебряный значок — символ королевской академии скрещенных мечей, расколотый надвое. Вторую половину он когда-то отдал лучшему другу. — Брось это туда, старик, — тихо попросил Сатору, протягивая значок Могильщику. — Пусть заберет с собой. И… если есть боги на этом свете, пусть они передадут ему… Сатору просит прощения. За то, что опоздал. Могильщик потянулся за значком. Его грязные пальцы в мокрых кожаных перчатках коснулись холодного серебра. И в этот момент контроль, который Сугуру держал столько лет, дал трещину. Эмоции, боль, горечь и усталость хлынули наружу. Видя слезы в глазах единственного человека, которого он по-настоящему любил и уважал, он забыл о своей роли. Забыл о хриплом голосе старика. Забыл обо всем. Он сжал серебряный значок в кулаке и, не поднимая головы, тихо, но абсолютно чисто произнес своим настоящим, глубоким голосом: — Ты всегда был невыносимо сентиментален… Сатору. И вечно брал на себя слишком много. Воздух на кладбище словно застыл. Капли дождя, казалось, зависли в полете. Сатору резко вскинул голову. Его пронзительные голубые глаза расширились от шока. Это был не голос старика. Это был голос из его снов. Из его прошлого. Гето осознал, ЧТО именно он только что сказал, секундой позже. Его глаза под капюшоном расширились от ужаса. Он инстинктивно сделал шаг назад, едва не оступившись в вырытую им же могилу, но было поздно. Сатору сделал молниеносный рывок вперед. Его рука, закованная в латную перчатку, вцепилась в грубую ткань капюшона Могильщика и с силой откинула его назад. Тусклый свет луны упал на изможденное, грязное, заросшее щетиной лицо. На глубокий шрам, пересекающий лоб. На длинные черные пряди, прилипшие к щекам. И на темные, лисьи глаза, в которых сейчас плескалась неприкрытая паника. Сатору забыл, как дышать. Его пальцы, сжимающие плащ Гето, дрожали. — Сугуру..? — выдохнул Сильнейший рыцарь так тихо, словно боялся, что видение сейчас растает, как болотный туман.