Захир

Тряска корзины сливалась с бешеным стуком его собственного сердца – гулким, непривычно быстрым в этом новом, слабом теле. Запах мальчика – Карима – смешивался с пылью дороги и всё ещё витающим призраком жареного мяса. Пустота в желудке, лишь на миг отступившая, снова сжимала внутренности холодными клещами. Темнота. Неизвестность. Что теперь? Клетка? Пытки? Столетний опыт Иорвета подсказывал худшее. Люди редко давали что-то даром. Резкий поворот. Тряска сменилась плавным покачиванием. Шум улицы – крики торговцев, блеяние ослов, скрип колёс – начал стихать, уступая место другому звуку. Тишина. Не лесная, а... напряжённая, звенящая, полная невидимых глаз. Шаги замерли. Корзину осторожно поставили на что-то твёрдое и прохладное. Крышку сняли. И Иорвет зажмурился от слепящего света. Не солнце. Белое сияние. Гладкие стены из бледного, испещрённого прожилками камня, отражавшего солнечные лучи, падавшие с высоты через ажурные решётки. Воздух – не удушливый, а прохладный, влажный, пропахший небывалыми ароматами: сладкой розовой водой, тонким жасмином, древесным ладаном и... чистотой. Абсолютной, почти болезненной чистотой после переулка и веков военной грязи. Иорвет замер, прижавшись ко дну корзины. Его длинная, спутанная шерсть сливалась с грубой тканью подстилки. Зелёные глаза, широко раскрытые от страха и изумления, метались, выхватывая детали: высокие, стрельчатые потолки; ковры невиданной тонкости и яркости, усыпанные причудливыми узорами; золотые светильники сложной формы; двери из тёмного дерева с инкрустацией перламутром. Роскошь. Чуждая, подавляющая роскошь. И люди. Много людей. Они стояли полукругом, одетые в струящиеся ткани, расшитые золотом и серебром. Их лица – смуглые, с острыми чертами – были обращены к нему. Взгляды – не жестокие, но оценивающие, полные суеверного любопытства и... трепета? Никто не смеялся. Никто не тыкал пальцем. Шепотки на том же гортанном языке, но звучали иначе: "Аллах...", "Дух ли пустыни?", "Знак... Это знак...", "Взгляните на очи! Словно изумруды тёмных вод!". Карим, стоявший рядом, сиял. — Отец! Лекари! Смотрите! Я нашёл его на базаре! Он такой большой, но такой худой и грустный! — Мальчик протянул руку, осторожно коснулся загривка Иорвета. Прикосновение было тёплым, ободряющим. — Мы поможем ему, правда? Из толпы вышел старик в белоснежных, ниспадающих складками одеждах, с длинной седой бородой и пронзительными глазами. Его взгляд, мудрый и неспешный, скользнул по истощённому телу кота, остановился на ярко-зеленых глазах. Иорвет почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этот взгляд видел слишком много. — Приблизьте сосуд, — тихо, но властно произнёс старик. К нему подали широкую чашу из тёмного металла, наполненную чистой водой. Старик опустил в неё пальцы, зашептал что-то на незнакомом, певучем языке. Капли воды он брызнул в сторону Иорвета. Ничего не произошло. Ни боли, ни света. Но напряжение в воздухе сгустилось. Все замерли. Старик внимательно посмотрел на воду в чаше, потом снова на кота. — Тело... истощено до предела, — произнёс он наконец, и его голос звучал как скрип пергамента. — Мускулы иссохли, кости обтянуты кожей. Голод... долгий, страшный голод. И... усталость. Глубокая, как колодец в пустыне. Но... — Он сделал паузу, и его глаза вспыхнули. — Основа здорова. Нет скрытых недугов. Дух... дух силён. Не животное это, принц. Не просто зверь. Дар пустыни. Дух-хранитель. Аллах послал его к тебе, Карим. В знак благоволения. В толпе пронёсся вздох облегчения и благоговения. Имя "Захир" – "Блистательный" – зазвучало в шепотах, как мантра. Иорвет ничего не понял из смысла, но тон изменился. Страх в глазах людей сменился на благоговейный трепет. Даже султан – величественный мужчина в центре, чей взгляд до этого был холодно-отстраненным, – кивнул, и в уголке его губ дрогнуло подобие улыбки. — Так обустройте его, — сказал султан. — Со всем почтением. Он – гость дворца. Священный гость. Следующее, что понял Иорвет – его осторожно, но твёрдо вынули из корзины. Руки слуг были уверенными, но не грубыми. Они несли его не как трофей, а как... хрупкую драгоценность. Пронесли через прохладные галереи, мимо колонн, увитых живыми цветами, мимо журчащих в нишах фонтанчиков. Запахи стали ещё тоньше, ещё слаще. Затем – новый шок. Его внесли в просторное помещение. Не клетка. Комната. Светлая, с высоким потолком. Пол устлан мягчайшим ковром цвета спелого персика. У одной стены – низкая, широкая лежанка, застеленная шёлковыми подушками. У другой – небольшой, но изящный фонтанчик, где прозрачная вода переливалась по каменным чашам, наполняя воздух желанной прохладой и тихим плеском. В углу стояли... миски. Две. Одна из тёмного, полированного камня, другая – из бледно-желтого, почти золотого металла. И в них... Еда. В каменной – чистая, прозрачная вода. В металлической – куски белого, нежного мяса, источавшие умопомрачительный аромат. Курица? Рыба? Неважно. ЕДА. Но прежде, чем его опустили к мискам, слуги сделали нечто немыслимое. Его погрузили в ванну. Не корыто, а настоящую широкую чашу из белого камня. И наполнили её не водой... а тёплым, густым, молочно-белым веществом, пахнущим сладостью и цветами. Розовой водой! Его, Иорвета, последнего командира Скоя'таэлей, купали в молоке и розовой воде! Первый импульс – дикий ужас, борьба. Он зашипел, попытался вырваться. Но руки слуг были неутомимы и полны странной, почти ритуальной нежности. Они не причиняли боли, просто удерживали. Тёплая жидкость обволакивала его грязную, спутанную шерсть. Запах роз... Он никогда не нюхал ничего подобного. Тепло... Проникало глубоко в закоченевшие мышцы. Чистота... Смывая вековую грязь, пыль незнакомого города, запах страха и безнадёжности. Прохлада испарений после жаркого переулка... Борьба угасла. Вместо неё пришло оцепенение. Незнакомое, почти наркотическое расслабление. Тело, зажатое в тисках векового напряжения, вдруг... отпустило. Он замер, позволяя незнакомым рукам массировать его шею, спину, лапы мягкими губками. Глубокий, невольный вздох вырвался из его груди. Он даже не понял, что это было. Позже он узнает это чувство – блаженство. Его вынули, завернули в огромное, невесомое, впитывающее полотенце. Сушили осторожными промокающими движениями. Шерсть, ещё влажная, но уже чистая, стала неожиданно мягкой, пахнущей только розой и молоком. Колтуны аккуратно разбирали пальцами, не дёргая. И вот тогда. Только тогда. Его осторожно поднесли к мискам. Запах мяса ударил в ноздри, как кулак. Голод, приглушённый шоком и странной процедурой, взревел внутри, заглушая все мысли, весь страх, все воспоминания. Инстинкт. Чистый, неудержимый звериный инстинкт. Иорвет-Захир впился в миску. Не ел – поглощал. Большие куски нежного, варёного мяса (курица! Он узнал вкус!) исчезали в пасти почти без жевания. Сочные, жирные, солёные... Несравненный вкус настоящей пищи! После кореньев, жёсткой дичи, гнилых ягод... Это был пир богов. Он чавкал, глотал, не обращая внимания на свидетелей, на роскошь, на своё положение. Пустота заполнялась. Сначала жгучая, потом – тяжёлая, приятная, тёплая волна начала растекаться от желудка по всему телу. Сытость. Настоящая, глубокая, незнакомая сытость. Он доел последний кусок. Поднял морду. Шерсть вокруг рта была влажной. Металлическая миска сияла пустотой. Он посмотрел на воду в соседней миске. Осторожно лизнул. Чистая, прохладная, без привкуса тины или железа. Он стал пить – долго, с наслаждением, утоляя жажду, разожжённую солёной пищей. Потом... силы покинули его. Не от слабости. От тяжести. От невероятной, ошеломляющей полноты в желудке. Он отшатнулся от мисок, сделал пару неуверенных шагов по мягкому ковру и рухнул на бок. Не измождённо, как в переулке, а тяжело, с глухим стуком. Его живот, ещё не округлый, но уже явно наполненный, был тёплым, плотным. Он лежал, не в силах пошевелиться, лишь тяжело дыша. Глаза слипались. Слуги переглянулись, улыбнулись. Карим тихо хихикнул. — Смотрите, он наелся! Настоящий! — прошептал мальчик. Старый лекарь-звездочет кивнул, его глаза светились удовлетворением. — Пусть отдыхает, принц. Дух пустыни вкусил хлеб наш. Теперь ему нужен покой. Иорвет-Захир не слышал. Он проваливался в глубокий, беспробудный сон. Первый сон без страха за завтрашний день. Сон сытого существа, омытого, завёрнутого в тепло и странную, пока ещё пугающую, роскошь. Страх ещё дремал где-то в глубине, но его уже перевешивало одно: невыразимое, животное блаженство сытости и чистоты. Золотая клетка открыла свои двери, предлагая благословенный покой. И тело Захира, вопреки воле разума Иорвета, уже начало принимать этот дар.