Ты судила меня. Ты этого хотела.

Поцелуй не был концом. Он был детонацией. Вся накопленная фрустрация, профессиональное презрение, электрическое, ненавистное напряжение шести недель — всё это не растаяло. Оно воспламенилось. Руки Гэвина, уже сжимавшие её бёдра, двигались с жестокой уверенностью. Они не исследовали. Они отвоёвывали. Одна рука сжала в кулак дорогую ткань её блузки у поясницы, рывком притянув её вплотную к себе. Другая запуталась в её рыжих волосах — не чтобы направлять, а чтобы удерживать неподвижной для опустошительного натиска его рта. Анна не уступила — она атаковала. Её собственные руки уже были под его пиджаком; она с силой стянула его с плеч, так что тот глухо упал на пол. Её ногти прошлись вниз по его спине сквозь рубашку — резкий, жгучий контрапункт его грубому обращению. Она прикусила его нижнюю губу — не настолько сильно, чтобы выступила кровь, но достаточно, чтобы он зарычал и углубил поцелуй, превратив его во что-то почти болезненное. Слов больше не было. Время зашифрованных фраз и профессиональных колкостей прошло. Теперь были лишь судорожные вздохи и рычание, влажный, яростный звук их поцелуев, шорох и треск ткани. Гэвин оттеснил её назад — не к кровати, а к большому холодному окну, выходящему на город. Он прижал её к стеклу, и холод просачивался сквозь одежду. Сверкающий, безразличный силуэт города раскинулся за её спиной, наблюдатель их частной войны. — Здесь, — прохрипел он у её горла, его зубы скользнули по нежной коже. — Там, где все могут видеть. Это было неправдой — они находились на двенадцатом этаже. Но символика была ясна. Он срывал последний притвор, каждый клочок её тщательно выстроенной приватности. Она была обнажена, прижата к миру. — Боишься, что тебя увидят, Рид? — выдохнула она, её голос сбился, когда его колено раздвинуло её ноги. Её собственные руки уже были у его ремня, торопливо и ловко справляясь с пряжкой. — Это не я играл роль шесть недель, — бросил он в ответ, наконец освобождаясь от джинсов. Здесь не было изящества, не было медленного соблазнения. Это было прямое, неотложное присвоение. Он зацепил рукой её бедро, подтянув его к своему боку, и одним мощным толчком вошёл в неё. Звук, который она издала, был вырван из самой её глубины — резкий, выбитый вздох, перешедший в низкий, дрожащий стон. Её голова откинулась назад к холодному стеклу с мягким глухим ударом. Её глаза крепко зажмурились. Гэвин замер на секунду, погружённый до основания, ощущая, как её внутренние мышцы сжались вокруг него в шокированном, непроизвольном принятии. Он выдохнул рвано, его лоб опустился к её плечу. Ощущение было сокрушительным. Это было одновременно знакомство и завоевание. Это было воспоминание, ставшее реальностью, усиленное неделями лишения. Затем он начал двигаться. Его ритм был неумолимым, карательным темпом, подпитываемым всей подавленной злостью и кипящим, нежеланным желанием прошедших сорока двух дней. Каждый толчок был знаком препинания к молчаливому обвинению. Ты наблюдала за мной. Ты судила меня. Ты этого хотела. Самообладание Анны полностью разрушилось. Изощрённая федеральная агентка исчезла. На её месте осталась женщина чистого, неприкрытого ощущения. Её ноги сомкнулись вокруг него, пятки впились в его поясницу, подгоняя его глубже, жёстче. Её ругательства были грязными, изобретательными, выдыхались прямо ему в ухо. Она царапала его плечи, её зубы находили натянутые мышцы его шеи — не чтобы причинить боль, а чтобы заклеймить, чтобы присвоить свою часть его. Это было грубое, голосистое, беспорядочное столкновение. Окно запотело от их дыхания и жара тел. Огни города расплывались в полосы цвета за головой Анны. Нежности не было — лишь яростная, перемалывающая потребность стереть дистанцию, доказать, что напряжение не было односторонним, уничтожить воспоминание о том, как она сидела напротив него — холодная и недосягаемая, — реальностью её сейчас: дикой, распадающейся и полностью его. Когда её оргазм настиг её, это была не волна — это был судорожный приступ. Её тело резко выгнулось к стеклу, хриплый, рваный крик вырвался из её горла. Гэвин почувствовал это — интенсивное, пульсирующее сжатие её вокруг него — и это разрушило и его контроль. С последним, глубоким рыком, в котором было больше мучения, чем удовольствия, он последовал за ней за край; собственная разрядка прошла по нему с силой, от которой его затрясло, и он упёрся руками в окно, чтобы удержать их обоих на ногах. Долгие мгновения слышалось только их хриплое дыхание, затуманивающее стекло, и бешеный стук их сердец, постепенно затихающий до тяжёлого, измождённого удара. Первым пошевелился Гэвин. Медленно, осторожно он опустил её ногу. Он вышел из неё, его тело ощущалось опустошённым и странно тяжёлым. Он сделал неуверенный шаг назад — его колени подкашивались. Анна сползла по стеклу, её лоб прижался к прохладной поверхности, тело всё ещё дрожало от остаточных волн. Она выглядела разрушенной. Её одежда была разорвана и смята, волосы — дикой каскадой, помада размазана. Медленно она повернула голову, чтобы посмотреть на него. Её зелёные глаза были тёмными, мутными, совершенно истощёнными. В них не было ни триумфа. Ни сожаления. Только огромная, изнурённая пустота. Гэвин стоял там, джинсы на бёдрах, рубашка разорвана, глядя на неё в ответ. Яростная энергия, что привела его сюда, исчезла, оставив холодную, сбивающую с толку пустоту. Электричество разрядилось, оставив выжженную землю. Без слова он наклонился, поднял с пола свой пиджак и повернулся к ней спиной. Он поправил одежду неуклюжими, неловкими движениями, не глядя на неё. Тишина была абсолютной. Это была тишина после битвы, где нет победителей — только выжившие. Он подошёл к двери, его шаги тяжело звучали по мягкому ковру. Он остановился, рука на ручке, но не обернулся. Позади него, всё ещё прислонённая к окну, Анна сделала дрожащий, глубокий вдох. Она тоже ничего не сказала. Гэвин открыл дверь и вышел в стерильный коридор, мягко закрыв её за собой. Щелчок защёлки был единственным прощанием. Он ушёл, с призраком её тепла на коже, эхом её криков в ушах и глубоким, тревожным осознанием, что ничего не было решено. Проволока между ними, натянутая до предела шесть недель, наконец оборвалась. И всё, что осталось, — это звенящая, болезненная тишина.