Люди ненастоящего города

Воздух жаркой июльской ночи раздувал меха старинного баяна, заставляя искры от костров плясать в такт неведомого танца. Все люди, все у кого ещё оставались силы, танцевали группами по пять ─ десять человек вокруг каждого костра, смешиваясь, утекая в компании к другим кострам по только им ведомым причинам. Остальные же, в основном своём постарше, но ещё не заразившихся эпидемией ворчания, расселись вокруг, ровным хором аккомпанируя баянисту. ─ Тюрагай! Кого я вижу? Голос вяз в этом воздухе словно муха в меду, но тем не менее адресата он достиг.  Тюрагай, одетый как всегда во всё чёрное, почти сливался с окружающей тьмой. Лишь блеск глаз выдавал его присутствие. ─ Тюра! Будь другом, подай бутылку! Да, вон ту, возле ящика. Ты почему не присоединяешься? Весело же! Тюрагай лишь пожал плечами и, нагнувшись, брезгливо, двумя пальцами, поднял бутылку. Зеленая, с винтовой жестяной крышкой и старой, ободранной этикеткой, она нелепо смотрелась в его руке. Его недоумевающее выражение лица никак не сочеталось с содержимым бутылки и с тем, что сейчас происходило вокруг. ─ Кион... – начал было Тюрагай, но тут между ними пролетело белоснежное облачко на тоненьких ножках по имени Унябей. Приминая сандалиями сочную, ещё не стриженную козами траву, девушка в белоснежном льняном платье как мотылек перед огнём порхала меж костров. Перья филина, вплетенные в ее белоснежные невесомые волосы, еле поспевали за ее быстрыми, но в тоже время плавными движениями. На отполированном монисто на груди весело плясали, звеня монетами, отблески огня, завораживая взгляд. Тюрагай, так и не закончивший свою фразу продолжал стоять, раскрыв рот, пожирая взглядом девушку. Кион закатил глаза и выхватил бутылку из рук друга. Бесполезно злиться на Тюрагая за его излишнюю мягкость. Он всё равно оставался его другом. И пришел он на этот шабаш просто для того, чтобы почувствовать себя неотъемлемой частью семьи, почувствовать себя нужным. Или из-за Унябей, что тоже было вполне возможным. Эти мысли проскользнули в сознании, пока Кион глотал адскую смесь пряного меда, хмельного пива и забористой самогонки прямо из горла бутылки. Волна жара охватила всё его нутро, заставляя все его внутренности сжаться в один крохотный комок, а эфемерные крылья за спиной расправиться. Смочив горло, он взял в руки старую семиструнную гитару. Местами на ее боках от частого использования уже истёрся лак, облезли лады, но звук был таким же живым, как и много лет назад.  Пальцы поудобнее перехватили гриф гитары, пробежались по струнам, как бы знакомясь после долгой разлуки в целую неделю. Народ на мгновение замер, разом повернув лица в сторону нового звука, но тут же продолжил свой пляс. Ведь песня не умолкала. Песня звучала всегда.

Если надо, будем играть быстрее да,

Если надо, будем играть медленнее.

Если не понравится наша игра,

Попроси своего любимого.

Если не понравится наша игра,

Попросите своего любимого

Не сложно петь-сказывать,

Не руками же работать.

Не сложно петь-сказывать,

Не руками же работать.

Если была бы физическая работа,

Сказал бы, что работа стоит.

Если была бы физическая работа,

Сказал бы, что работа стоит.

Пляшите, девушки, пляшите, девушки,

Не жалейте своих ног.

Если будете жалеть их,

Поплясать не успеете.

Если будете жалеть их,

Поплясать не успеете.

Хлопайте, девушки, хлопайте, девушки,

Не жалейте своих рук.

Хлопайте, девушки, хлопайте, девушки,

Не жалейте своих рук.

Если будете жалеть их,

Похлопать не успеете.

Если будете жалеть их,

Похлопать не успеете.

Зычный голос Киона растекался по площади, проникал в самые потаённые уголки души. То, что при свете дня старательно пряталось за добродушной личиной простака, сейчас рвалось наружу, заставляя кровь кипеть. Кион прекрасно понимал чувства своих земляков, а ещё больше он понимал желания маленького беззащитного тельца с облаком белоснежных невесомых волос, что так соблазнительно извивалась прямо перед его носом. Она специально издевалась над ним? Танцевала как в последний раз, чтобы он забыл о деле и отдался порыву страстей? Ох, как ему хотелось сейчас разбить гитару о голову нерадивого парня, что слишком много на неё засматривался, ухватить Унябей за осиную талию и уволочь в то самое укромное место, где их никто не найдёт. Кион лишь с силой стиснул зубы, переведя дыхание. Сейчас не время. Чтобы отвлечься он поднял глаза вверх, на руины старого храма, проглядывающие сквозь редкие березы. Чёрные провалы окон манили взор. Казалось, что из этих самых окон выглядывает какое-то древнее, некогда могущественное божество. Но что оно искало в этом мире? Для чего смотрело на этот шабаш? Но оставалось ясным одно: оно увядает, с каждым днём неверия оно превращается в дряхлого старичка, сносимого лёгким дуновением ветра. Пальцы терзали струны гитары, голосовые связки вибрировали в такт извлекаемой музыки, раздирая ночь сильным баритоном, сердце пылало в адском пламени от желания быть с Унябей, но разум молчал. Он был холоден и равнодушен, как тёмные провалы тех окон, что маячили за деревьями. Кион закрыл на мгновенье глаза, окунаясь в те времена, когда в храм стремились люди, в те времена до Аварии, когда люди ещё верили в бога. Но зачем? Что давало им это божество? Закон. По его коже пробежала волна холода, протрезвляя разум. Открыв разом глаза, он увидел перед собой полных беззаботности людей. Они веселились как в последний раз, прекрасно зная, что через неделю соберутся вновь. Какой закон? Какой порядок? Здесь царила анархия, и это радовало. Сколько жизней, сколько трудов было закопано в могилу, чтобы удержать мир в узде, заставлять подчиняться одному великому закону. И что же? Этот мир рухнул, стоило случится тому, с чем человеческий разум справиться не смог. Что было там, за Кенером, Кион не знал, да и знать не хотел. Там был чужой, непривычный ему мир закона и подчинения. Одно это вызывало отвращение, а, следовательно, и некую гордость за свою родину, за свой маленький городок, в котором он родился, вырос. Серая, всепоглощающая муть со временем скрыла ясные звёзды. Одна за другой, они исчезали с иссиня-чёрного полотна, расплавляясь и стекая на землю язычками сизого тумана. Наступал рассвет. То короткое, но бесконечно долгое время, когда царственная ночь умирала, но день ещё не настал, было пропитано леденящим духом безвременья. То время, когда души умерших как никогда близко соприкасались с миром живых и не всем из них по нутру было веселье. ─ Спать иди, полуночник Палэсмурта! ─ как гром среди ясного неба под ленивый перебор гитарных струн раздался голос друга. ─ Уже минут десять сидишь, бренчишь. Людям спать мешаешь. Кион с трудом вырвался из транса и с удивлением уставился на лежавших на траве то здесь, то там людей, мерно сопящих и даже храпящих. Прочие же, у кого ещё остались силы, расходились небольшими группками по своим домам. Тюрагай в это время деловито прохаживался по площади с двумя полными речной воды жестяными вёдрами и тушил ещё тлеющие угли костров.  Последняя капля волшебной жидкости упала на иссохший язык. С огорчением просмотрев пустое нутро сквозь мутное зелёное стекло, Кион аккуратно поставил бутыль в рядом стоящий деревянный ящик, где уже стояли ровные ряды таких же опустошенных бутылок. Придет время и в них снова разольют шулдыр гондыр для следующего шабаша. ─ Вставай давай, не хватало ещё чтобы тетя Лена тебя хватилась по утру. Тетя Лена, так друг называл его мать, была дамой уже в возрасте и довольно нервной на фоне того, что воспитала столь взбаламученного единственного сына. После недавно перенесенного ею инсульта Кион был вынужден присматривать за ней и взять всё нехитрое домашнее хозяйство под свою опеку. ─ Знаешь, твоя правильность когда-нибудь тебя до могилы доведёт, ─ прохрипел Кион, вставая. ─ Ты ж, моя совесть, иди сюда! Оперившись на плечо друга и заставив того немного осесть под своей девяностокилограммовой тушей, Кион указал грифом гитары на запад со словами "Вези меня, моя лошадка". ─ Иго-го, ─ недовольно отозвался Тюрагай и даже немного фыркнул как самая настоящая лошадь. ─ Вот если бы не тетя Лена, я б тебя сейчас же в реке утопил. И будь уверен, твой смуглый труп в этой мутной воде нашли бы ой как не скоро. ─ За это я тебя и уважаю, что до сих пор меня не утопил, ─ весело подметил Кион. Старинные, древнее бороды самых древних старцев, кирпичные дома первых городских купцов, ровным строем выглядывающие на разбитую дорогу, с укором наблюдали за друзьями сквозь муть оконных стекол. В этих домах никто не жил, и поэтому они больше напоминали дряхлых старичков, которые всё ждут своей смерти как праздника, но костлявая всё никак не могла найти к ним дорогу. Облупившуюся местами штукатурку горожане тут же замазывали свежевырытой глиной, чинили прохудившиеся крыши подручными материалами, разбирая новые дома. Зачем они это делали, если это не приносило никакой практической пользы? Зачем люди, в большинстве своём более старшего поколения так цеплялись за своё прошлое? За прошлое этого города? Киону этого было не понять. Ведь когда всё это началось он был ещё слишком мал. Дорога, занимаемая обычно двадцать минут, растянулась на целый час. Дореволюционные не похожие друг на друга дома сменили однотипные кирпичные пятиэтажки. Под аккомпанемент переклички первых петухов Кион продолжал горланить песни, не смотря на отчаянные попытки друга угомонить его. ─ ӟыгыртыса-ал чупалля-яй вань уез мон ӵукнао-озь! ─ слова сами собой собирались в песню, растекаясь по сонным улицам под вой разбуженных псов. В столь ранее утро не спали лишь бабки. Красные и загорелые в цветастых платьях, они выползали из своих квартир, чтобы, словно змеи, погреться в первых лучах нового солнца, проверить свою рассаду в палисадниках и заодно со своими подружками перемыть все косточки друзьям. ─ Ишь возвращаются полуночники!.. Я всю ночь заснуть из-за их плясок не могла!.. А кто работать будет?.. Зима ж не за горами!.. Бедная Ленка! Достался же такой обалдуй!.. Нет бы ему учиться у нее уму-разуму!.. Гляди и этот с ним идёт!.. Да он ж напился!.. Я даже здесь перегарище чую!..─ наперебой, словно свора галок возле последнего куска хлеба, доносилось из-за буйной растительности. Кион лишь весело помахал рукой им в ответ, чем вызвал целую бурю возмущения у бабушек. Довольный своим вкладом в новые сплетни, Кион остановился на берегу озерца, что год от года подгрызало асфальт улицы, опасно близко подходя к зданию поликлиники. Там, за темной гладью ключевой воды неведомым чудовищем плавал карп Гоша, известный в округе предсказатель бедовых новостей. ─ У тебя хлебушка не завалялось? А то не хорошо его голодного оставлять, ─ спросил Кион, наклонившись и пытаясь разглядеть хребет чудовища за горбом рассекаемых волн. ─ Вот на таких как ты, он и наживается! ─ Тюрагай почти с силой уволок его от воды, постоянно попрекая тетей Леной. Свернув направо перед уродливым саркофагом, когда-то гордо называвшимся ледовым дворцом спорта, а теперь разбираемого на кровельное железо и прочий металлолом, друзья свернули в городской парк. За дорожками, петляющими между безымянными головами советского прошлого и опасно накренившимися детскими аттракционами лихих девяностых, отрывался совсем другой город. Разноцветные трёхэтажные дома образовывали небольшие коммуны, огороженные нехитрым забором, чтобы домашняя живность не разбредалась по всему городу. В одной из таких коммун, за аркой между двух зелёных в рыжую крапинку домов, ютился уютный дворик, полный веселого гомона ребятни, гоняющих ещё не проснувшихся куриц. В центре двора кучкой располагались уже посеревшие от времени, но добротные сараи жителей окрестных домов. Большинство дверей сараек было настежь открыто, но за одной, закрытой щеколдой, негодующие блеяла коза. К ней то и направился Кион, доверив свою гитару другу на ответственное хранение. Две узкие горизонтальные щелки зрачков укоризненно уставились на парня, как будто выжидая пока он даст морковку в качестве компенсации за опоздание. Но так и не дождавшись от человека лакомства белоснежная с синим ошейником коза задрала свою рогатую голову и продефилировала мимо в сторону улицы, где уже мелькала пара овчинных спин. За козой весело в припрыжку, разминая затекшие в стойле ноги, побежали два козлёнка. Замыкали процессию вальяжные, лениво передвигающие ноги, рыжие курицы под предводительством статного петуха. Им спешить было абсолютно некуда. В мягком полумраке сарая грустно сверкнул белым светоотражателем большой советский велосипед. Пробитые колеса не позволяли больше ездить на нём и теперь он пылился, покрываясь толстым слоем паутины. Велосипед был той единственной вещью из прошлого, распрощаться с которой Кион был не в силах. Попрощавшись с другом, Кион отворил деревянную, обитую по краям лоскутами овчины, входную дверь. Про то что от кого-то надо прятать своё тяжким трудом нажитое имущество под десятью замками, никто здесь даже не задумывался. Под ногами прошмыгнула рыжая, как горящий уголёк кошка, не забыв сказать свое надменное "мяу".  Где-то внутри квартиры громко захлопнулась форточка, извещая всех о сквозняке. Стараясь не ступать на предательски скрипучие половицы (всё же возраст дома, как и всего вокруг давал о себе знать), Кион пробрался в глубь квартиры в свою комнату. Дальняя комната встретила хозяина запахом мокрого, вечно не просыхающего белья, да стуком жужжащих мух об грязное стекло окна. Не смотря на открытую форточку они никак не хотели осознавать того, что свобода она рядом, стоит лишь сместиться на десяток сантиметров выше. Доносящееся мерное сопение из приоткрытой двери маминой спальни да тиканье механических часов создавали сонную музыку, от которой тут же тянуло обнажить клыки в продолжительном зёве.  С удовольствием растянувшись на тюфяке, набитым свежим ароматным сеном с нотками медового запаха пижмы, Кион начал засыпать, рассматривая расписанную углем стену. История появления этого рисунка прежнему оставляла много вопросов... Однажды, одним морозным зимним утром к ним в квартиру заявилась как всегда растрёпанная Унябей с полным ведром белесых углей, чем не на шутку перепугала его мать. Выгнав Киона из его же комнаты, она весь день шуршала там углями, что-то мурлыкая себе под нос. Спустя пол дня она, чумазая как сам черт из табакерки, наконец позволила ему войти в комнату и с гордостью представила расписанную стену. На когда-то белых обоях теперь во всю стену угольными штрихами глядели на него угрюмые ели. Мама, украдкой подглядывающая за молодыми, картинно сползла по стене в глубокий обморок. Со стены между елей на них смотрело такое же угрюмое существо, подпирающее оленьими рогами небосвод. Большие темные провалы глазниц завораживали, словно в них жила сама тьма. На его немой вопрос Унябей многозначительно пожала плечами и, собрав в ведро остатки углей, сказала что нарисовала его, его каким он есть на самом деле. Почему она, создание света и самой пушистости, вдруг погрузилась в этот мрак? И что общего между ним и этим рогатым? Кион каждую ночь размышлял об этом, но не мог найти ответ.