уайбл

Чимину раньше никогда не приходилось сомневаться ни в одном своем решении. Как бы трудно ему ни было, он знал, что в конце его ждет то, ради чего все и задумывалось, — успех. Сейчас же, сидя в просторном офисе какого-то невероятно многоэтажного здания, Чимин в ускоренном темпе переосмысляет каждый свой шаг, который привел его к этому дню. Возможно, четыре года назад совсем юному Пак Чимину стоило подписать контракт не с Эзрой, который подкупил его своей харизмой, а с Амелией — сорокалетней женщиной, у которой «этих Чиминов было сотни, а сейчас они все на вершине киноиндустрии, держат ее на своих могучих плечах». Может, надо было закрыть глаза на ее высокомерие, и тогда бы он не сидел тут? На крошечном экране ноутбука вылезает издевательский значок повтора, ассистент пальцем ведет по тачпаду, а Чимин молится, чтобы курсор поднялся чуть выше, к крестику. Второго просмотра он не выдержит. Кто-то там, наверху, точно слышит его, потому что видео сворачивается, оставляя на своем месте пустой рабочий стол со стандартной заставкой. — Мистер Мин скоро подойдет, — вежливо говорит ассистент, чьего имени Чимин не знает и уже не уверен, что хочет. — Он обычно не опаздывает, но его, вроде как, срочно вызвали по какому-то вопросу. Можем пока посмотреть что-то из его более раннего творчества. — Нет, — чуть ли не испуганно вскрикивает Чимин. — Я… я пока выйду, да. Мне срочно надо сделать очень важный звонок. Простите! — Он по привычке кланяется и вылетает из комнаты, захлопывая за собой дверь. Взглядом ищет самый дальний, самый неприметный угол, рукой в это время шарит в заднем кармане джинсов, пытаясь ухватиться за телефон. Быстрыми движениями набирает абоненту, которому звонит чаще всего, и, затаив дыхание, ждет, пока гудки сменятся привычно-ленивым «алло». — А… — Какого хрена? — взрывается Чимин. — Ты куда меня вписал, Эзра, мать твою? Где-то рядом скрипит дверь, Чимин испуганно озирается по сторонам. — И тебе доброе утро, Пак, — усмехается сквозь помехи агент. — Что тебе не понравилось? — Ты видел его работы? Хотя бы одну? — задушенно возмущается Чимин. — Я видел! Не то чтобы я ждал уровня Райта, но… господи, у меня даже слов приличных нет. — Давай неприличные. Ближайшая дверь в самом дальнем углу, который Чимин так старательно искал, приоткрывается, и из нее выходит какой-то мужчина, бряцая связкой ключей. Чимин успеет, если поторопится. — Это пиздец, Эзра. Это настоящий пиздец. — Мужчина продолжает стоять у двери, создавая бурную деятельность по поиску нужного ключа. Наверное, услышал обрывок разговора и решил утолить свое любопытство. Чимин не может его винить, сам грешен. — Я восемь минут с самым умным видом смотрел на пивные банки. Этому парню точно нужен актер, а не реквизит? — Слушай, он мастер своего дела. Ну, там, у вас. А ты мастер своего дела здесь, у нас. Вы отлично сработаетесь, я уверен. — Скажи честно, ты написал ему только потому, что он кореец? — Эзра загадочно молчит. Чимин вздыхает, зная, что дурацкий телефон и вполовину не передает всей печальности его вздоха. — Это расизм, Эзра. Если моя карьера развалится, я потащу тебя за собой. Эзра усмехается, заверяет, что Чимин драматизирует. — Я попрошу, чтобы мне дали копию этого шедевра на флэшке, раз ты даже не удосужился приехать на встречу. Посмотрю, как ты будешь его выгораживать. — Все, Чимин, мне пора. Будь лапочкой, не позорь меня. — Засранец, — успевает вставить Чимин за секунду до того, как на том конце вешают трубку. Чимин обессиленно смотрит в потолок и для надежности топает ногой — все равно он в самом дальнем углу, никто его не увидит. Стоящий у двери мужчина продолжает возиться с замком, Чимин бросает на него короткий и ничего не значащий взгляд, каким одаривает прохожих на улице и людей в очередях. Смотрит, но не разглядывает, даже не пытается запомнить. — Пивные банки, значит? — с усмешкой интересуется мужчина, наконец победив злосчастный замок. Он идет на шаг позади Чимина, и тот не оборачивается. Он не осуждает чужое любопытство, но и подкармливать его не собирается. — Понапридумывают же. Чимин неопределенно ведет плечами. До комнаты, где он оставил ничего не понимающего ассистента, не больше пары метров, но Чимину хочется растянуть их на часы и километры. Он, не стараясь, может придумать список из двадцати мест, где бы ему хотелось оказаться прямо сейчас. Пальцы обхватывают дверную ручку, Чимин весь подбирается, расправляет плечи и натягивает на лицо вежливую улыбку. Вниз и на себя. Ассистент поднимает взгляд и тут же расплывается в ответной улыбке. — А вот и мистер Мин! Чимин чувствует, как все внутри него скручивается, а затем осыпается, царапая кости. Он медленно поворачивается, встречаясь глазами с мужчиной, чье лицо он видел, но не запомнил. Улыбка застывает на губах, это паралич лицевого нерва, Чимин уверен, он останется таким навсегда. — Простите, дела-дела. — Мужчина, мистер Мин, ловко огибает Чимина и направляется прямо к ноутбуку. Уши Чимина горят, и он жалеет, что в попытке произвести хорошее впечатление оставил шапку дома. Сейчас она бы ему не помешала. — Развлекались, пока меня не было? — с весельем спрашивает Мин и легким касанием по тачпаду выводит ноутбук из спящего режима. Вздыхает с притворной печалью. — Фред, почему ты решил, что показать Бадсов будет хорошей идеей? Они же не для широкой публики. И Чимин оскорблен этим снисходительным тоном. Оскорблен подтекстом. Он — не широкая публика, не человек, неспособный читать между строк. В этом «фильме» вообще нет строк, лишь сплошной текст без знаков препинания и пробелов. — Но зато вы получили за него… — Фред силится вспомнить слово, — донсан. Два! — Дэсан, — беззлобно исправляет его Мин. — И что? — Я подумал, что для мистера Пака это будет весомым аргументом. — Потому что он кореец? Это расизм, Фред. — Чимин улыбается, слыша это, чуть более расслабленно. Самый быстрый курс реабилитации в мире. — Мистер Пак вот подумал, что это пиздец. Настоящий пиздец. Улыбка увядает, уголки губ неконтролируемо ползут вниз, так резко, что кажется, что кровь всплеском улетает снова куда-то к ушам — они вспыхивают с новой силой. И Чимину, честно говоря, не нравится, что о нем говорят так, будто его здесь нет. Потому что он здесь. Он облажался, но он здесь! Он готов столкнуться с последствиями своих действий, если бы его только не игнорировали. Фред переводит испуганный взгляд на Чимина, потом снова смотрит на Мина, не понимая, что ему делать. — Пойду… — Фред задумчиво оттягивает рукав. — Пойду схожу. Мне надо… да, кое-что важное. Я скоро. И ретируется, оставляя явно позабавленного Мина наедине с до ужаса смущенным Чимином. Чимину хочется, чтобы ему тоже было куда-то надо. Но, к сожалению, сегодня ему надо только сюда. — Он иногда такой неловкий, — с притворной беззаботностью взмахивает рукой Мин. Он весь какой-то притворный, ненастоящий, Чимин не может увидеть его суть, не понимает, как ему действовать. — Не обращайте внимания, мистер Пак. — Чимин, — ненавязчиво подсказывает Чимин, потому что здесь так принято. Хотя Чимин, признаться честно, иногда скучает по этому отстраненному «мистер Пак». Не сильно, но иногда накатывает. — Да, Чимин-ши. Можете звать меня Юнги, в таком случае, — дозволительно кивает Юнги скорее самому себе. — Чимин, — настойчиво исправляет его Пак. Они не в Корее, в конце концов. — И лучше на «ты», чувствую себя древним и старым, — пытается разбавить неловкость шуткой. — Как скажешь, — легко соглашается Юнги, словно и его самого это тяготило. — В неформальной обстановке, как мне кажется, и «настоящий пиздец» обсуждать легче. Оу, Чимину не стоило думать, что об этом забудут. Чимин — дурак, раз посмел понадеяться, что это в прошлом. Хотя и десяти минут не прошло. — Я неправильно выразился, — пытается он. — Ты не должен был это услышать. — Так ты неправильно выразился или я не должен был это услышать? — с издевкой уточняет Юнги. — Потому что слова ты подбирал очень четко. Я слышал. Чимин уверен, что его день точно закончится в палате интенсивной терапии с ожогами третьей степени. Бедные его уши. — Я… Прости, ты не должен был этого слышать, — сдувается Чимин. — Прощу, если мы с тобой сейчас еще раз посмотрим фильм, — Юнги придвигает ноутбук ближе к себе, — и ты расскажешь мне, что ты видишь. Он издевается над Чимином. Абсолютно точно издевается. Смеется. Чимин видит это за его напускной беспечностью. Это нервирует, злит. И еще больше, конечно, злит то, что отказаться он попросту не имеет права. — Хорошо, — с готовностью отвечает Пак и резким движением возвращает бегунок в начало экрана. И, не дав себе передумать, нажимает на пробел. На ближайшие восемь минут это чуть ли не самый громкий звук во всем помещении. На белом экране появляется лаконично-красное «the buds», чтобы вскоре исчезнуть, оставив после себя крупный кадр холодильника с напитками, на предпоследней полке которого стоят две банки пива. Две банки Бада, окруженные стеклянными бутылками с коктейлями, пластиковыми бутылками с холодным чаем и соком в картонных упаковках. С минуту ничего не происходит. При первом просмотре Чимину даже показалось, что видео зависло. Потом в кадре появляются чьи-то руки, маленькие, даже детские. Они с усердием тянут на себя дверцу холодильника, а потом пытаются вытащить зажатую между стенкой и банкой с пивом упаковку сока. С таким усердием, что банка выскальзывает, падает на пол и с шипением раскручивается, разбрызгивая вокруг себя пену. На заднем фоне слышатся чьи-то приглушенные крики, а маленькие ручки испуганно исчезают из кадра, оставляя почти статичную картинку. Банка опечаленно извергает последние плевки пены и остается лежать в пивной луже, которая медленно затекает под холодильник. Экран снова замирает на долгие минуты, Чимин может лишь гадать, перевалили ли они за половину, а потом кто-то невидимый елозит по полу грязной мокрой тряпкой, небрежно накинутой на швабру. С тряпки стекает вода, после нее на полу остаются мерзкие бледно-желтые разводы, намокшая пыль полосами застывает на краю траектории движения, а безжалостно смятая банка от резких шваберных толчков забивается в угол. Осталось чуть-чуть, может, около минуты. Чимин благодарен Смиту за изобретение цейтраферной съемки, потому что за эту минуту пол успевает высохнуть, покрывшись несомненно липкой пленкой — Чимин бы не выдержал смотреть на это в обычной скорости. В кадре снова появляется чья-то рука, открывает дверцу и забирает оставшуюся банку с пивом. Экран становится черным. Чимин слышит полувосторженный вздох. Это вздох человека, который восторгается своей гениальностью и ждет, что остальные отреагируют так же. — Ну как тебе? — Чимин переводит взгляд на Юнги, и тот уже смотрит на него. Чимину почему-то кажется, что он смотрит на него уже девятую минуту, ловя каждую микрореакцию. — Что ты увидел? Банки с пивом. Чимин, блять, увидел гребаные банки с пивом. Что еще он мог увидеть? — А ты? Что ты хотел показать? И это срабатывает, потому что уголки губ Юнги разлетаются в стороны, как раздернутый занавес, обнажая маленькие зубы и розовые десны. Оказывается, чтобы пробиться через всю эту притворность, Чимину всего-то стоило дать Юнги возможность поговорить о том, что он любит. Даже если его вкусы весьма сомнительны. — О… — мечтательно тянет Юнги, и Чимина поражает эта вовлеченность, эта страсть и любовь к своему делу. — Я хотел показать боль. Трагедию. Это же самая настоящая трагедия. Почти как у Шекспира. Эти банки… они живые. У них есть история, они были вместе с самого завода, пережили своих алюминиевых собратьев и стали близки как никогда. Соулмейты, если тебе угодно. Они мечтали, как пройдут этот путь до конца, разделят последние мгновения на двоих, пока в их планы не вмешался злой рок. Одно неловкое движение, и Эдди — да-да, я дал им имена, не удивляйся, — остается совсем один. Более того, Бак погибает у него на глазах. И его труп, изуродованный, выпотрошенный, лежит прямо перед ним, и Эдди не остается ничего другого, только наблюдать, как жизнь покидает его друга. Целую вечность! Вечность он смотрит на того, с кем мечтал разделить жизнь и смерть. А потом иступленно наблюдает, как равнодушная рука совершает над ним последний акт насилия, изувечивая то, что осталось. Это, кстати, отсылка на древнегреческую мифологию, на Гектора, над чьим трупом надругался Ахиллес. Может, слышал. Так вот, и Эдди понимает, что это конец. Он остался один, и какая бы смерть не ждала его, она уже не будет так страшна как-то, что ему пришлось пережить до нее. Это про фатализм. Про неотвратимость и несправедливость судьбы. И то, что в этом фильме нет звука, не случайно. Самое ужасное всегда происходит в тишине. Вот как-то так. И Чимин… не знает, что сказать. У него нет слов. У него впервые нет ни единого слова. Ни одного, даже самого захудалого. Все убежали, спрятались по углам и отказываются выходить. Юнги выжидающе смотрит на него. Чимин пытается переварить услышанное. Пытается выжать из себя хоть что-то. Кто-нибудь, дайте ему сценарий! — И… — Чимин косится на потухший экран. — И это два дэсана?! — Чхве Субин не смог забрать «лучшего актера», жюри сказали, что его там почти не узнать. Так бы было три, — горделиво хвастается Юнги. Сознание Чимина подкидывает ему идею, что Эзра подписал его на участие в каком-то телешоу, и это все большой розыгрыш, а ему, Чимину, никто не сказал, чтобы реакция была правдивой. — Я боюсь, что мы не сработаемся, — честно признается Чимин. Что-то во взгляде Юнги гаснет. Отчего-то это кажется неправильным. Чимину очень надо подобрать правильные слова, не обидеть. Юнги же не виноват, что они с Чимином такие разные. Чимин даже согласен быть широкой публикой. Пускай. Лишь бы подальше от этого. — Почему? — расстроенно спрашивает Юнги. А Чимин выдает первое, что ему приходит на ум. — Потому что это пиздец. Он испуганно накрывает рот ладонью. Губы Юнги трогает кривая усмешка. — Неправильно выразился или я не должен был этого слышать? — Он захлопывает крышку ноутбука. — Вы злой, Чимин-ши. И Чимина это выводит из себя. Всё это. И этот идиотский хонорифик, и подчеркнуто вежливый тон, и — больше всего — «злой». Это такое простое, детское слово. Это Чимин привык говорить чужими словами, пряча собственные, потому что они никому не интересны. Но Юнги же режиссер, сценарист, светило корейской киноиндустрии или кто он там! Все слова мира — его, он может выбрать любое. Самое яркое, самое эмоциональное. А он хватается за первое попавшееся, словно Чимин не достоин другого, не способен понять сложного. — А вы странный, Юнги-ши, — передразнивает его Чимин. — Это не высокое искусство, а гребанные банки с пивом. Возомнили тут себя вторым Линчем. — Сказал второй ДиКаприо, — Юнги скрещивает руки на груди. — Титаник уже сняли, очнись. — Да пошел ты! — Чимин вспыхивает моментально. — Я позвоню своему агенту. Работать я с тобой не буду. Юнги фыркает, а Чимин видит, как он бубнит себе под нос что-то из разряда «у него еще и агент есть». Хам. Чимин показательно достает телефон и набирает номер. И еще раз. И еще. — Не берет? — с притворным беспокойством интересуется Юнги. — Наверное, занят тем, что пытается выставить тебя в лучшем свете где-то еще. Не переживай, я попрошу Фреда, он все решит. И Фред, словно все это время стоял в коридоре и ждал, пока о нем вспомнят, открывает дверь и заходит внутрь, размахивая какими-то бумагами. — Мистер Фитц прислал по факсу подписанный контракт. Поздравляю! — Фитц? — Юнги на секунду отвлекается от Чимина и упускает момент, как кровь отливает от его лица. Раздается трель, перебивая открывшего рот Фреда. Чимину хватает короткого взгляда на экран. — Эзра, я убью тебя, слышишь?! — кричит он в трубку, замечая неизящно брызнувшую на стол капельку слюны. — Хотел сообщить хорошие новости, — беззаботно щебечет Эзра, — но перезвоню попозже, видимо. Чимин беспомощно смотрит на телефон, потом на испуганного Фреда, все еще неловко держащего в руках контракт, а потом на Юнги. Тишину комнаты убивает оглушительный смех. Искренний, заливистый, перемежающийся с хлопками ладони по столу. Это второй раз, когда в Юнги нет ничего притворного. Чимин видит, как в уголках его глаз собираются слезы. Ему инстинктивно хочется поддеть их, но он так зол, что попросту боится, что скулы Юнги коснется не подушечка пальца, а кулак. Рука остается на месте. Юнги смеется еще секунд десять, пока, наконец, не успокаивается. — Поздравляю с началом сотрудничества, Чимин-ши, — хрипит он, захлебываясь остатками смеха. — Юнги, — вздыхает Чимин. — Иди нахуй. Фред, кажется, давится воздухом. Юнги накрывает вторая волна смеха. А Чимин думает о том, что у него, наверное, где-то должен был остаться номер Амелии. Может, еще не поздно? Внезапно лицо Юнги становится серьёзным. — Надеюсь, ты взял с собой флэшку. Чимину требуется целое мгновение, чтобы понять, о чем он. А потом Чимин решает для самого себя, что он ненавидит Мин Юнги. Целиком и полностью.