End?

Тихие шаги мелодично отскакивали от голых стен. Каждый звук, казалось, находил отклик в мрачной тишине, существующей здесь веками. Воздух здесь был густым и прохладным, пропитанным запахами сырости и давно ушедших жизней. Невозможно было определить, кому принадлежат эти шаги. В полумраке, проникавшем сквозь узкие, покрытые паутиной окна, мелькали тени, заставляя сердце биться быстрее. Казалось, стены наблюдают, внимательно вслушиваясь в каждый шорох. Но сегодня эти шаги звучали иначе. В них не было страха, только спокойная решимость. Они приближались, не останавливаясь, словно ведомые невидимой силой. И с каждым пассажем звуки становились все отчетливее. Что-то крайне неприятно звучит в ритм шагам. Что-то тащится по поул, не спеша, в развал, как и шаги. Шаги упорно что-то тащат за собой, тяжёлое, тягостное и невыносимо сильно пахучее гнилью. То, что тащилось следом, не поддавалось никакому описанию. Оно было тяжелым, неповоротливым, и казалось, что сама материя пространства вокруг него изгибается под его гнетущим весом. Мир сузился до этого пульсирующего, отвратительного ощущения. Невидимое существо, или, может быть, нечто, лишенное формы, продолжало свой жуткий поход. И вот, приближаясь к центру большого зала, отличавшегося от остальных помещений здания своим зловонным запахом и большим количество гниющих смесей жидкостей на полу, скрип и шарканье стали невыносимо громкими. Тени, затаившиеся в углах, словно ожили, приобретая уродливые очертания. Они начали бегать по сухим стенам, увлажняя из извращенными мыслями вошедшего родного гостя. Воздух стал еще холоднее, а запах — настолько густым, что казалось, можно было прикоснуться к этой зловонной субстанции. Затем, новый звук — медленное, хриплое дыхание. Оно несло в себе отголоски вековых страданий. Сверкающий отражениями световых лучей солнца, спешащих поглотить его своей радиацией, осколок зеркала показывается в плотно сжавшемся кулаке между пальцев, похожий на оторванную часть стеклянного кастета. Гнилостный запах усилился, становясь почти осязаемым. Он обволакивал, проникал в легкие, вызывая тошноту. Своеобразный самодельный кусок неполучившегося кастета прикасается к израненой келоидными шрамами коже, светлой от природы — фиолетовой от выпуклых шрамов — поверх одного из них, от части свежего, проводил, разрезает рубец, выливая струю эйфории в пораненные вновь вены. Осколок зеркала в руке сжался еще сильнее, его острые края впились в плоть. Кровь, темная и густая, смешалась с гнилостным запахом, но эйфория, вызванная этим процессом, была сильнее. Страдание трансформировалось в нечто иное, даруя временное забвение, заставляя забыть об ужасе, что царил вокруг. Свет, пробивающийся сквозь окна, казалось, дрогнул. Вместе с ним – ощущение того, что проход через эту пропасть терпения близился к своему концу. Идиллия существование двух полуразумных существ — человекоподобного примата и венозного кровотечения. Тишина, казалось, взорвалась, пронзенная резким, скрежещущим звуком, далеким от мелодии шагов. Он был порождением чего-то омерзительного, чего-то, что питалось гниением и страхом. Голова человекоподобного существа нелепо повернулась в сторону звука. Руки безнадёжно опустились, позволив крови нарушать тишину и капать на голый сухой бетонный пол. Оно ни с чем не перепутает противный скрип входной заржавевшей двери. Она скрипит стабильно раз в неделю: то-ли ветер решил побушевать, то-ли лесное животное решило найти тёплое местечко для сна, то-ли человек бзе определенеого места жительства находится в поисках ночлега, как циничное животное с безразличным понимаем умирающего человеческого мировозрения на планету, то-ли любители заброшенных обитель решили наведаться в гости вместо единственного разрешенного и родного гостя — его, существа. Оно, как воспитанное в свое время, помогает добродушным хозяевам, что готовы принять его грешную гниюдую душу. Помогает разобраться со всеми нежелателями, а особенно с последними, с особой любовью прогоняя их отсюда навсегда. Почему именно навсегда? У существа свои методы разборок с чем-то. Существо привыкло к своему бессмысленно существующему женскому телу, которое стабильно требует воду, пищу и здоровый сон. Существо раздражает зависимость этой бесплолезной штуки от всех благ окружающей природы. Старые, истлевшие кости, некогда составлявшие каркас человеческого тела, стали идеальным инструментом. Они хрустели и ломались с приятным щелканьем, превращаясь в острые, смертоносные осколки. Гниющие ткани, сливаясь с влажным бетоном, служили дополнительным смазочным материалом, облегчая движение и усиливая эффект. В этом первобытном обществе самой себя из раза в раз перерождалась Хван Йеджи. Возвращаясь к скрипу входной двери. Она надеется на животное или заплутавшего бомжа, потому что желание разборок сводится к минимуму. Она не закончила свой ритуал, не принесла свою и чужую плоть, что так усердно тащила, в жертву. Они не позволят ей остаться здесь, или, по крайней мере не простят, если она продолжит, не убедившись, что здание пусто от чужих живых грешных душ. Всем в этом бессмысленном существовании нужна чистка раз в год. Скрип затих, вновь окутав пространство густой, тягучей тишиной. Но теперь это была другая тишина – настороженная, напряженная, как перед бурей. Легкий ветерок, возможно, действительно принесший лесное животное или неосторожного бомжа, пронесся по залу. Но существо не обманулось. Оно знало, когда враг настоящий, а когда всего лишь призрак, угнетающий в своих бесконечных страданиях. Сжав в руке осколок зеркала, оно вновь почувствовало прилив чего-то инородного и отвратительного. Шарканье и скрип вновь нарушили гнетущую тишину. На этот раз звук был ближе, отчетливее, тяжелее. Казалось, пол прогибается под непомерным весом чего-то, чего не должно существовать. Воздух сгустился до осязаемости, наполняя легкие запахом разложения, сладковато-тошнотворным, будто сам ад изрыгнул свое гнилостное дыхание. Существо, все еще сжимающее осколок зеркала, ощутило, как по израненной коже пробегает холод. Но это был не просто холод. Это было узнавание. Узнавание звуков, обычно издаваемых туристам, которые любят опорочить такие же священные здания, как и это. Для Хван Йеджи заброшенная психиатрическая больница — священное здание. Она здесь родилась, она здесь училась, она здесь жила и, в конце концов, она здесь умрёт так, как позволят ей умереть они. Голоса кричат, ругаются, просят помощи как у единственного принятого гостя общиной «шубообразная шизофрения». Дыхание существа стало прерывистым, хриплым, отражая панику, которую оно изо всех сил пыталось подавить. Осколок зеркала, казалось, пульсировал в его руке, протыкая, на удивление, чистую ладонь. Сердце, этот назойливый мышечный мешок, заколотилось быстрее, толкая кровь по венам, снабжая тело животной силой. Однако, эта сила была бессмысленна. Её хрупкое тело, её «бесполезная штука», как она сама её называла, было обречено. Сопротивление было лишь иллюзией, мимолетным проблеском перед неминуемым. Стоя посреди гниющего зала, она чувствовала, как вся ее «жизнь» сводится к этому моменту. Гнилостный запах становился невыносим, но теперь в нем слышалось что-то более глубокое, более личное. Резкий, предсмертный скрежет вновь пронзил тишину, ближе, чем когда-либо. Не время для размышлений. Не время для страха. Оставалось лишь принять. Принять... Принять, принять, принять. Принять. Осколок зеркала сверкнул в последний раз, отразив искаженное ужасом лицо. Ужас, парализующий, сковывающий, который она знала слишком хорошо. Это не был страх перед неизвестностью, но предчувствие неотвратимого. Это было вторжение, нарушающее установившийся порядок. Её порядок. Привычное, но теперь чудовищно искаженное, чувство собственности на это место, на это гниение, было нарушено. Холод, идущий от пола, проникал сквозь тонкое, почти прозрачное тело. Чувство одиночества, всегда таившееся где-то на периферии её существования, теперь вырвалось наружу, заполнив собой каждый атом. И с этим холодом пришло понимание. Понимание того, что этот гниющий зал, эта заброшенная больница, были её единственным способом убежать от существующей реальности, и оно было нарушено. Скрежет стал оглушительным, он звучал так, будто сама реальность разрывалась на части. — Эй, — противный человеческий голос за спиной, кажется, женский, прорезал почти восстановившуюся тишину обширного зала, нарушив то, что выстраивалось за этой земле тысячами лет, веками страдания грешных человеческих душ. — Да? — Хван Йеджи уже начала забывать свой собственный голос, когда на фоне него всегда был громче голос лидера община, а вместе с ним и громче голоса всех остальных. Действительно ли он звучит так по-уродски, как она смогла услышать сама? Он отражается от стен в полупустом помещении, успешно создаёт омертвевшее эхо и возвращается звуковой волной в уставшее от отдыха голосовые связки. — Ты чего... делаешь здесь? Не страшно тебе одной, в таком большом здании, в такой большой комнате? Или ты тоже тут с командой видео снимаете? О, ты ведь знаешь, какие слухи ходят про эту больничку? Тут, говорят, много тру... — Да, знаю, — холодно, монотонно, как несуществующий лагающий компьютер первых поколений, ещё не способный самостоятельно мыслить и складывать слова в единые предложения, отвечает Хван Йеджи, почувствовав что-то до боли ужасное в своих лёгких, и, оказывается, это был кислород. Её тело, повернутое спиной, плохо и бедно разворачивается на половину к заплутавшему для диалога. — Эй, у тебя там кровь... На руке. Кровь ведь, кровь! Стеклянные, почти погибшие глаза Хван Йеджи делают скачок вниз, на разрубленный посередине осколком какого-то из старых окон келоидный шрам, уже слабо извергающий тёмную, как цвет вишни, жидкость, из открытых, почти несовершенных полостей этого существа. — Да, знаю. — И ты... собираешься что-то делать с этим? Кровь ведь остановить нужно! — Делать? — прошипела Йеджи, её тон стал низким, хриплым, словно от сырости и гнили, что въелась в её изъеденное некогда телом. — А зачем? Кровь — это лишь следствие. Она вновь повернулась к центру зала, к гниющей смеси израненых неупокоевшихся душ. Её взгляд упал на осколок зеркала, который она все еще сжимала. Он отражал лишь тьму, но Йеджи видела в нем свое прошлое — жалкое, слабое существо, зависящее от окружающего мира. — Следствие чего? Незнакомка, стоявшая вдалеке, сжалась, но глаза ее продолжали пристально следить за Йеджи. В них читался испуг, смешанный с недоумением. Она не могла постичь логику существа, для которого страдание было наградой, а гниение — источником жизни. — Уходи, — выдохнула Йеджи, голос ее сорвался на хрип. — Это место не для тебя. Для тебя здесь нет ничего. Ты будешь только страдать здесь. Незнакомка вздрогнула, не в силах отвести взгляд от зияющих ран на теле Йеджи. Это было зрелище, от которого нормальный человек отпрянул бы, но в её глазах было лишь растущее любопытство. — Но… от чего страдание? — прошептала незнакомка, делая крошечный шаг вперед, несмотря на очевидный страх. Йеджи усмехнулась, вернее, попыталась. Она издала звук, который мог быть усмешкой, если бы у неё было хоть что-то от живого. Уверенные шаги существа, что с такой неохотой двигают грущу костей, мышц и кожи, направляют тело в сторону незванного и нежеланного гостя. Все они здесь такие. Желанный только один. Осколок бесшумно проходит по шее незнакомки, с лёгкостью разрезая мягкие ткани натянутой тонкой кожи. Незнакомка пошатнулась, прижимая руку к шее, откуда тонкой струйкой сочилась кровь. Ее глаза, еще недавно полные страха, теперь горели странным, извращенным пониманием. Она прикоснулась к ране, словно ощупывая новую, неведомую грань себя. Кровь разлилась алым цветом и обильным кровотечением. Йеджи отвернулась, потеряв интерес к своему очередному творению. Для неё этот миг откровения был рутиной, предсказуемым этапом в вечном цикле страдания. Незнакомка, перешагнувшая порог этого проклятого места, уже стала частью его, новой жертвой. Хлопок. Удар тела о пол. Йеджи почувствовала, как её собственное истлевавшее тело наполнилось новой, жуткой силой. Это было не удовлетворение, скорее, отсрочка неизбежного. Йеджи вернулась к центру зала, где тени шевелились и стонали. Её взгляд вернулся к осколку зеркала. Оно стало изуродованным, отвратительно-красным, когда свежие капли успели попасть на него за доли секунды. Кровь незнакомки уже переставала течь, смешиваясь с грязью и пылью под её ногами. Жертва иссякла, но круг не замкнулся. — С друзьями, говоришь. Не одна ты тут, получается.

***

— Да где она, гребаная Ли Черен, вообще ходит?! — Недовольно восклицает Юна, пнув отпавший кусок кирпичной стены. Краска красного кирпича слегка цепляется за белые кроссовки. — И как ты предлагаешь нам ее найти? — Я не знаю, но мне нужно её найти. У неё должен быть ключ от замков на наших сумках, которые мы ставили, чтобы в поезде никакая тварь не украла! Мы даже снять ничего не можем из-за этого. Смысл был ехать сюда без контента? Взгляд Юны скользнул по окрестностям. Полуразрушенные корпуса здания, обломки неизвестных конструкций, и повсюду — тишина. — Вот и какой чёрт потащил её перед началом съёмки погулять... — вздыхает Рюджин в дополнение словам подруги, держа в руках сумки с оборудованием, — какой чёрт нас то потащил сюда? Скучно живём? — Ты думаешь, она могла заблудиться? — Юна остановилась, оглядываясь по сторонам. — Или… хуже? — В таком месте? — Рюджин невольно поежилась, несмотря на теплую погоду. — Лучше не думать об этом. Она опустила сумки на землю. Тяжесть оборудования никак не добавляла оптимизма. Шин сделала шаг вперед, направляясь к одной из полуразрушенных построек. — Нет, — покачала головой Юна. — Слишком рискованно. — Мелочь не слушаю. — Я попробую разобраться, — пробормотала Юна, её голос звучал неуверенно. — В таких местах, говорят, есть сталкеры. Может, она к одному из них попала? — Сталкеры? — с недоверием переспрашивает Рюджин, повернув голову, — Юна-я, а что ты принимала перед поездкой сюда? — Ну а как ещё объяснить её внезапное исчезновение? — Да как угодно. Если Ли Черен попала к сталкерам, то, как мне кажется, у нас с тобой не будет никакой возможности её найти. — Да ну, Рюджин, не будь такой пессимисткой, — Юна попыталась улыбнуться, но вышло скорее похоже на гримасу. — Она же Ли Черен. Она что-нибудь придумает. Или кто-нибудь ей поможет. Юна напрягла слух. Где-то вдалеке, очень тихо, раздался какой-то звук. Похожий на писк, но… какой-то другой. Более протяжный, словно стон. Рюджин, похоже, услышала это тоже. Звук повторился, на этот раз отчетливее, и оба они поняли, что это было. Стонущий, протяжный звук, полный боли и отчаяния. Он исходил откуда-то из глубины полуразрушенного здания, перед которым остановились девушки. — Что это было? — прошептала Рюджин, настороженно обводя взглядом заброшенные строения. — Я не знаю. Юна сглотнула. Она знала. слухи о том, что эти заброшенные корпуса стали домом для чего-то темного и опасного, ходили давно. Но раньше это казалось лишь страшилками, не имеющими отношения к реальности. Теперь же, стоя здесь, в полной тишине, нарушаемой лишь этим жутковатым стоном, она чувствовала, как страх охватывает ее. Вместе они медленно двинулись к входу в полуразрушенное здание, синхронно, будто у них был один и тот же головной мозг, одни и те же мысли. Они осторожно ступили внутрь, где воздух был затхлым и тяжелым, словно пропитанным вековой плесенью. Шорох. Рюджин схватила Юну за руку, останавливая ее. В этот миг тишину разорвал тихий, но отчетливый звук – щелчок. Младшая Шин толкнула подругу в противоположную сторону коридора, возможно, жестами предлагая на время разделиться, явно испугавшись, возможно, просто пытается подставить Рюджин под смерть, чтобы спастись самой. Рюджин ничего не понимала. Это Юна знала все байки про эту заброшенную больницу, это Юна знала её план, Юна знала все места, все коридоры и комнаты, Рюджин же — ничего. Рюджин, застигнутая врасплох, растерянно моргнула. Действия Юны были резкими и непонятными. Зачем разделяться в таком месте? Инстинкт самосохранения взял верх. Рюджин, не раздумывая, рванула в указанном Юной направлении, спотыкаясь о мусор и остовы мебели. Юна, казалось, осталась стоять на месте, переведя дыхание. Странное решение. Неужели она действительно решила рискнуть, разделившись? Возможно, Юна не так уж и глупа, как казалось. Или, наоборот, слишком наивна, полагаясь на старые байки. Напряженное ожидание сменилось тревогой. Где-то в глубине здания раздался тихий, но отчетливый звук, похожий на скрип. Шин замерла, прислушиваясь. Казалось, что эти звуки — часть какого-то жуткого кино, где она играла роль жертвы. Она старалась сохранять спокойствие, но холодный пот стекал по спине. В район почек врезается что-то тонкое и острое. Один, второй, третий раз... У Юны за считанные секунды пропадают силы даже на крик. Воздух наполнился запахом гнили и чего-то еще, более отвратительного. Паника нарастала, сковывая грудь. Она не могла понять, что происходит. В её тела все больше и больше раз врезалось что-то острое. В район груди на спине — из рта с кашлем хлынула кровь. Ноги косит. Её тело — теперь уже бессмысленная оболочка — довольно элегантно, если так можно было бы выразиться, упало на пол, заливая кровью. Ещё одна душа, ещё одна искра жизни, поглощённая этим местом. — М-да, — безразлично и шипяще выдает Йеджи, наблюдая за тем, как ее голые ступни тонут в вязкой алой жидкости. — Много же с вас всех течёт. — Худощавые длинные верхние конечности, которые сложно назвать руками, даже представить невозможно, что они так могут называться, берут руку безжизненной Шин Юны, поднимая вверх. Когда предел сустава отчётливо мешает поднять руку выше, нога упирается в трапециевидную мышцу, устанавливая стабильную опору для трясущейся телесной материи. Рюджин остановилась в тупике коридора, осознав, что Юна знала о отсутствии прохода здесь, поэтому толкнула её сюда, а сама побежала в безопасное место. Шин вспоминает здание со стороны. С улицы. В стороне Юны находится большой отдельный корпус, кажется, недостроенный зал для каких-то совещаний. Тишина. Все помещения психиатрической больницы охватывает непонятное чувство. Кажется, так тихо здесь не было никогда. Даже умершие души, не способные упокоится, перестали выть, желая освободиться от своих ментальных оков. Рюджин почувствовала, как липкая, холодная субстанция ползет по её ногам. Её дыхание участилось, сердце бешено колотилось в груди. Она оглянулась, надеясь увидеть Юну, но коридор был пуст. Попытка крикнуть застряла в горле. Отчаяние захлестнуло её, когда она увидела, как эти отростки проникают под кожу, высасывая тепло и жизнь. Она почувствовала, как последняя искра жизни покидает её тело. Мир вокруг стал тусклым, звуки затихли. Последнее, что она ощутила, было прикосновение холодных, скользких губ к своему уху, шепчущих слова, которые она не могла понять, но которые наполняли её абсолютной безысходностью. Пара морганий удивленными глазами — вокруг неё все та же тишина, она стоит в тупике коридора и хаотично смотрит по всем сторонам. Что ей делать? Вдруг, в глубине коридора, где, как она помнила, находился большой недостроенный зал, раздался тихий шорох. Он привлёк её внимание, вырвав из объятий паники. Это был шанс. Может быть, там что-то или кто-то, кто мог бы помочь. Или, наоборот, последнее, что она увидит перед тем, как стать ещё одной жертвой этого проклятого места. Она увидела отблеск. Что-то издало свет под лучами Солнца. Что-то его отразило, что-то направило его в неё. Рюджин медленно, словно ступая по битому стеклу, двинулась вперед, к источнику таинственного света. Каждый шаг отдавался глухим эхом по пустым коридорам, усиливая гнетущее чувство одиночества. Тишина, ставшая почти осязаемой, давила на уши, заставляя её напрягать слух до предела, выискивая малейшие знаки жизни или угрозы. Приблизившись к арке, ведущей в недостроенный зал, она остановилась. Перед ней простиралась огромная, тёмная пустота, в центре которой мерцал слабый, пульсирующий свет. Он исходил из разбитого окна. Что-то ходило туда-сюда, то закрывая его своим телом, то открывая, отходя в сторону. Шин осторожно приблизилась так, чтобы темнота позволила ей увидеть происходящее. Все время она слышала шорохи, или, вернее, какие-то непонятные звуки. — Зачем засорять священное место? — произносит шёпотом, будто разговаривая с собой, неизвестный ей голос, в унисон шуршанию какой-то одежды. — Это некультурно. Какое у тебя воспитание? Разговаривают не с ней. Неизвестный ей человек разговаривает с кем-то другим. Неужели с Юной или Черен? Когда глаза привыкают к темноте, когда они могут что-то разглядеть, то видят то, чего бы явно не желали: Юна, по всей видимости, не живая, в луже собственной крови, уже сворачивающейся от температуры вокруг, двигается по полу с помощью неизвестного существа по всей стороны, словно ей пытаются убрать красное заметно пятно, как шваброй, а вместо длинной палки швабры выступает что-то непонятно, постоянно гнущееся и не способно удержать форму. Рука. Это была рука. Рюджин застыла, словно пораженная молнией. Ужасающая картина развернулась перед её глазами, разрывая последние остатки мира, который она знала. Её взгляд был прикован к чудовищу, но сердце билось в бешеном ритме, готовое вырваться из груди. Существо вздрогнуло, его внимание переключилось на Рюджин. — Вас трое? — Йеджи откидывает оторванную конечность, не убирая глаз от Рюджин, — как же вас, чтоб его, много. В её глазах не было ни капли узнавания, только холодное, хищное любопытство. Существо медленно, грациозно, выпрямилось, открывая полный рост. Хван Йеджи на полголовы выше Шин Рюджин. Существо аккуратно наклоняется, наблюдая за движениями Шин, и поднимает брошенный на пол осколок, отражающий радиационные лучи Солнца. Йеджи привыкла к стандартному набору действия: отвести руку назад, сжать самодельное оружие в руке покрепче и выпрямить руку полностью, целясь в живот жертвы. Но что-то пошло иначе. Её рука перехватывается, через секунду Хван Йеджи, непобедимый желанный гость, с сильным грохотом оказывается на спине, и боль проходит по всему телу: от лопаток до колен. Рюджин, опьяненная адреналином, не колеблясь, использовала момент замешательства Хван. Удар по запястью, которое она все ещё удерживала, был точным и стремительным, заставившим Йеджи выпустить осколок. Мимолетное удивление сменилось яростью, когда существо, все еще лежа на полу, попыталось схватить Рюджин за ногу. Но Рюджин была быстрее. Она отступила, сохраняя дистанцию. Йеджи ухватилась за рукав её кофты рукой, которую удерживала Шин, не давая сдвинуть с места, и, попытавшись забыть про боль, разворачиваясь на полу ударяет по ней ногой в центр лучевой кости. Боль от удара по предплечью была острой, но адреналин заглушал её. Схватив ткань рукава второй рукой в районе плечевого сустава, Йеджи рывком, пока Рюджин в секундном замешательстве, роняет её на пол рядом с собой. Хван с наибольшей скоростью старается подняться. В этот момент Рюджин заметила что-то у ног Йеджи. Осколок стекла, который она держала в руке, теперь лежал рядом, отражая слабый свет. Это был её единственный шанс. Пока Йеджи была занята восстановлением равновесия, Рюджин бросилась вперёд, схватила осколок и, не раздумывая, вонзила его в бок существа. Йеджи вскрикнула от боли, её тело перестало слушаться головной мозг. Хван упала сперва на колени, а затем на целый бок. — Что же ты наделала, Рюджин... Что ты наделала... — Что? Откуда ты знаешь моё имя? Резкая боль пронзает тело Шин. Она хватается целой рукой за бок, аналогичный тому, куда пришёлся удар по телу Хван Йеджи. По ладонь растекается тёплая кровь. — Что станет с религией, когда умрёт единственный бог? Она исчезнет, а священное здание снесут. — Что за... за бред ты несёшь, тварь? — девушка облокачивается о ближайшую стену.Кровь, которой была залита ладонь Рюджин, оказалась гораздо темнее, чем она ожидала. Это была не кровь, а какая-то вязкая, черная субстанция, пульсирующая слабым, болезненным светом. Кровь приобрела нормальный свет спустя пару секунд. Йеджи, полулежа на полу, смотрела на нее с выражением, которое Рюджин не могла расшифровать. Не жалость, не страх, а что-то похожее на печальное смирение. — Единственный бог умирает прямо сейчас, Рюджин. Зачем ты это сделала? — Я не стану слушать ходячие кости, которые причиняют себе вред и у них кровь из руки течёт. — Не у меня, Рюджин. Думаешь, я сломала тебе руку ударом? От этого боль? Нет, Рюджин, не от этого. Йеджи вытаскивает осколок из своих мягких тканей, за считанные доли секунды поднявшись и оказавшись около Рюджин. Но это ведь невозможно. Это не человеческая скорость. Что-то неприятно пищит. Очень неприятно. Глаза закрывает резкая вспышка. С приходом сознания — собственная рука проводит окровавленным осколком по шее с резкий нажатием. Стекло падает на пол, и после стольких ударов, наконец-то разбивается на более мелкие частицы. Тело Шин Рюджин падает на пол, на спину, заливая его кровью из шеи, из раны в боку и из вскрытой вены на руке. — Это было хорошо, Рюджин, — монотонно произносит Йеджи, вставая на колени перед умирающим телом, — так тебе будет лучше... и спокойнее, — рука Хван закрывает глаза Шин Рюджин.

***

— Рюджин? Какого хрена ты стоишь посреди этого зала? Ты что... ты что, руку вскрыла? — Черён обеспокоенно подбегает к подруге, хватая за руку, осматривая рану, — зачем? — Да закройся ты! — Осколок бесшумно проходит по шее Черён, с лёгкостью разрезая мягкие ткани натянутой тонкой кожи.

—

Младшая Шин толкнула подругу в противоположную сторону коридора, заметив на её руке явно чужую кровь и окровавленный осколок, не получив ответа на вопросы. В район почек врезается что-то тонкое и острое. Один, второй, третий раз... У Юны за считанные секунды пропадают силы даже на крик.

—

Закончив мытье полов, Рюджин поднимает осколок, пару минут думая над всем произошедшим, смотря в одну точку. В чем смысл её существования? Осколок врезается в бок, а затем — по шее.