Лисица

Иногда ей кажется, что посёлок — это не место. Это болезнь. Она въелась в стены их дома, в потрескавшуюся штукатурку, в скрип половиц, в запах дедушкиных лекарств и сырых дров. Она течёт по улицам вместе с талым снегом, усиливается по ночам, дышит в спину, когда Полина идёт из школы домой через лес. Лес — самое страшное. Полина ненавидит его. Ненавидит каждой клеткой, каждой мыслью, каждым нервом, который натягивается до звона, стоит ей приблизиться к опушке. Лес зовёт её. Лес манит. Лес — это голос внутри, который становится громче с каждым днём, и чем громче он звучит, тем сильнее ей хочется бежать. Бежать так далеко, чтобы лес превратился в точку на горизонте. Чтобы исчезли эти бесконечные ели, эти сугробы, эта гнетущая тишина, в которой слышно только, как бьётся собственное сердце, и как где-то в глубине чащи перекликаются те, кто не носит имён. Она хочет в город. Не в тот, куда ездят за продуктами раз в месяц, на стареньком автобусе, который трясётся по разбитой трассе три часа. В настоящий город. С большими проспектами, где горят фонари всю ночь, где много людей, где можно затеряться, раствориться, перестать быть собой — той собой, которую она ненавидит. Вена. Она столько раз прокручивала это слово в голове, что оно стало почти молитвой. Столица музыки. Город, где по улицам ходят такие же, как она — те, кто играет, кто чувствует, кто живёт нотами и мелодиями. Там нет леса. Нет дедушки. Нет того, что просыпается в ней по ночам. Полина представляет себе, как идёт по мостовой, сжимая в руках футляр со скрипкой. Мимо проходят незнакомые люди, говорят на чужом языке, и ни один из них не знает, кто она. Ни один не слышал про посёлок, про пропавших детей, про старика в инвалидной коляске, который смотрит на неё так, будто видит насквозь. Ни один не почувствует, что внутри неё живёт... что-то. Она могла бы стать просто студенткой музыкального училища. Простой, обычной, нормальной. Играть на скрипке, ходить на свидания, пить кофе в маленьких кафе, где пахнет корицей и ванилью, а не хвоей и сырой землёй. Иногда эти мечты становятся такими яркими, что у неё перехватывает дыхание. Она замирает посреди комнаты, закрывает глаза и представляет — как садится в поезд, как смотрит в окно на убегающие назад деревья, как пересекает границу, как оказывается там, где нет снега, нет леса, нет... «Нет нас», — шепчет голос внутри. И в этом шёпоте — насмешка. Полина открывает глаза, и грёзы рассеиваются. Она снова здесь. В этой комнате. В этом посёлке. В этом аду. Дедушка зовёт её с кухни, просит принести лекарства. Голос у него хриплый, старческий, но Полина знает, за ним прячется что-то другое. Что-то, отчего у неё холодеет спина каждый раз, когда он смотрит на неё слишком долго. Она идёт на кухню, несёт таблетки, наливает чай. Дедушка благодарит, гладит её по руке, и от этого прикосновения по коже бегут мурашки. Не от нежности, от страха. — Ты сегодня какая-то задумчивая, Полиночка, — дедушка подметил, помешивая чай. — О чём думаешь? — Ни о чём. Просто... устала. Он смотрит на неё взглядом цепким, липким, будто видя её насквозь. Видя всё, что она прячет. — Устала, говоришь, — тянет он. — Отдыхай больше. Скоро каникулы, поспишь. «Скоро каникулы». Он произносит это так обыденно, так по-дедовски заботливо. Но Полина знает, каникулы для неё не отдых. Каникулы — это время, когда ночи становятся длиннее. Когда голос внутри звучит громче. Когда она просыпается по утрам с грязью под ногтями и привкусом сладкого на губах. Ей нужно бежать. Нужно, нужно, нужно. Она возвращается в свою комнату, закрывает дверь и долго стоит, прислонившись к ней спиной, пытаясь унять дрожь. В углу стоит футляр со скрипкой. На столе — географический атлас, «карта мира», на которой булавками, как обещания, отмечены места, где она никогда не была, но куда так хочет попасть. Вена. Париж. Прага. Полина подходит к карте, проводит пальцем по контуру Австрии. Ей хочется верить, что однажды она действительно сядет в поезд и уедет. Что однажды этот посёлок останется позади, как страшный сон, который забывается с первыми лучами солнца. Но глубоко внутри, там, где живёт голос, она знает правду. Лес не отпускает своих. И лиса, которая проснулась в ней, не даст уйти. Потому что лиса — это тоже она. Самая страшная, самая тёмная часть её самой, которая ждёт ночи так же нетерпеливо, как Полина ждёт рассвета. — Я уеду, — шепчет она в пустоту комнаты. — Я обязательно уеду. Карта молчит. Только булавки поблёскивают в свете настольной лампы, и где-то за окном, в темноте, тихо скрипит снег под чьими-то осторожными шагами. Лес ждёт. Лиса внутри довольно щурится. А Полина стоит у карты и считает километры до свободы, зная, что никогда их не пройдёт. Но мечтать об этом — единственное, что у неё осталось.

***

Первое, что чувствует Алиса — это лёгкость. Тело, которое днём было тяжёлым, налитым усталостью и страхом, вдруг становится пушинкой. Кости — полыми, как у птицы. Мышцы — тугими пружинами, готовыми разжаться в любой момент. Она открывает глаза, и мир вспыхивает новыми красками. Люди не видят ночь. Для них она просто темнота, в которой надо зажигать фонари. Для Алисы ночь — это миллион оттенков серого, синего, лилового. Каждая снежинка светится изнутри. Каждая ветка прорисована до мельчайшей трещинки в коре. Она слышит всё. Скрип снега под собственными ногами — она уже идёт, даже не заметив, как встала с кровати и выскользнула в окно. Дыхание спящих в домах людей. Шорох мыши где-то под полом сарая. И далеко-далеко, в самой глубине леса, тихую, тягучую мелодию флейты. Флейта зовёт. Флейта манит. Флейта — это голос Хозяина, и Алиса улыбается. Наступило время игр. Она бежит. Лес встречает её, расступается, даёт дорогу. Снег не проваливается под ногами — он упругий, плотный, идеальная дорога для той, кто знает лес как родной дом. Алиса бежит, и каждая клетка её существа поёт от счастья. Днём она задыхается в четырёх стенах, в школьной духоте, в заботе о парализованном старике. Ночью она дышит полной грудью. Ночью она живёт. Она встречает их на поляне. Совушка уже здесь — сидит на ветке, неестественно вывернув голову, и смотрит на неё круглыми глазами, в которых плещется тьма. Медвежутка возится в сугробе, выкапывая что-то из-под снега — может, игрушку, может, остатки прошлого пира. Волчик ещё не пришёл, но Алиса чувствует его приближение — тяжёлый, горячий запах хищника. — Где Зайчик? — спрашивает Совушка. — Будет, — Алиса отвечает голосом звонким, певчим. — Куда он денется. Она садится на пенёк, поджав под себя ноги, и ждёт. Ждать она умеет. Лисы терпеливы. Мысли Полины остались где-то далеко, в той части сознания, которая сейчас спит. Алиса знает о её существовании, но не чувствует к ней ничего, кроме лёгкого презрения. Слабая. Боязливая. Вечно ноющая о том, как ей страшно, как она хочет уехать, как ненавидит лес. Глупая. Лес — это дом. Лес — это сила. Лес — это единственное место, где они по-настоящему существуют. Алиса поднимает голову к луне. Сегодня она почти полная, огромная, белая. От неё идёт такой свет, что хочется зажмуриться. Но Алиса не жмурится. Она смотрит прямо на неё, и ей кажется, что луна смотрит в ответ. Узнаёт. Одобряет. — Кр-р-расивая сегодня, — раздаётся сзади, и Алиса оборачивается. Волчик. Он стоит на краю поляны, из-под прорезей маски блестят глаза — человеческие, но уже не совсем. В них горит тот же огонь, что и в ней. — Ты про луну? — Пр-р-ро тебя. Алиса фыркает, отворачивается, но в груди разливается приятное тепло. Волчик... Опасен, непредсказуем, но свой. Именно она привела его сюда, открыла глаза, как сейчас открывает другому. Они сидят на поляне вчетвером — Волк, Лиса, Сова и Медведь, — и ждут сигнала. Флейта замолкла, но воздух всё ещё вибрирует, обещая скорое начало. — Кого сегодня принесём? — с привычными ему нотками вечной усталости, лени, спрашивает Медвежутка, вытирая снег с мохнатой груди. — Кого Хозяин скажет, — отвечает Совушка. Алиса молчит. Ей всё равно, кого. Ей важен сам процесс — охота, погоня, тот сладкий момент, когда жертва понимает, что бежать некуда. Запах страха, который щекочет ноздри. Вкус... Она облизывается, сама того не замечая. Звериное внутри довольно урчит. Вдруг краем глаза она замечает движение на опушке. Маленькая фигурка в утеплённой куртке, светлые волосы, круглые очки, поблёскивающие в лунном свете. Антон. Он стоит и смотрит на них. Не убегает. Не прячется. Просто смотрит, и в его взгляде — не страх, а что-то другое. Любопытство? Узнавание? — Зайчик пришёл, — шепчет Совушка, и в её голосе звучит голод. Алиса встаёт. Сердце бьётся быстрее — не от охотничьего азарта, от чего-то другого, чему она не хочет давать названия. Потому что если дать название, придётся признать, что Полина всё ещё здесь. Что Полина чувствует то же самое. — Не трогайте его, — говорит она, и голос звучит резче, чем она хотела. Волчик поворачивает к ней голову. В его взгляде — вопрос. И насмешка. — Охр-р-раняешь? — Это НАШ Зайчик, — отрезает Алиса как напоминание. — Хозяин велел приручать его. Значит, приручаю. Это ложь. Хозяин ничего такого не велел. Но Волчик, кажется, верит. Или просто не хочет спорить. Антон делает шаг вперёд. Потом ещё один. Он идёт к ним, и Алиса видит, как под его кожей пульсирует что-то тёмное, древнее, то самое, что делает их семьёй. Зайчик просыпается. Медленно, но верно. — Иди сюда, — зовёт Алиса, и её голос звучит ласково, почти по-человечески. — Иди, не бойся. Он подходит. Останавливается в двух шагах, смотрит на неё снизу вверх, и в его зелёных глазах плещется тот же ужас, который Алиса так хорошо знает по Полине. Ужас перед тем, кем ты становишься. — Не бойся, — повторяет она и протягивает руку. — Здесь хорошо. Здесь ты дома. Антон берёт её за руку. Его пальцы холодные, дрожат. Алиса сжимает их крепче. — Пойдём. Я покажу тебе лес. Они уходят в чащу, оставляя остальных позади. Совушка провожает их долгим взглядом. Волчик молчит, но в темноте его глаз вспыхивает и гаснет что-то похожее на ревность. А Алиса ведёт Антона по лунной дорожке и чувствует, как внутри неё тихо плачет Полина. Плачет и тянет руки к свету, которого больше нет. Но Алисе всё равно. Потому что сейчас она жива. По-настоящему. Так, как никогда не будет жива та, другая, в своём человеческом амплуа. — Смотри, — шепчет она, останавливаясь на краю оврага, где снег искрится мириадами звёзд. — Разве это не чудо? Антон смотрит. Молчит. Но его пальцы в её руке перестают дрожать. — Чудо, — наконец говорит он, и в его голосе впервые звучит что-то, похожее на принятие. Алиса улыбается. Лисья улыбка, острая, опасная. — Это только начало.

***

Утром Полина проснётся в своей постели с болью во всём теле и привкусом сладкого на губах. Она будет смотреть на свои руки — чистые, без единой царапины — и пытаться вспомнить, что было ночью. Но вспомнит только запах леса и странное, щемящее чувство счастья, от которого захочется плакать. И Полина ни за что не признается себе, что хочет вернуться туда снова.