Лишь до 22:08

Телефон пролежал на полу несколько дней. Или не дней? Так можно было бы подумать, если бы Тэхён действительно считал. Но он не считал — по-настоящему нет. После звонка из больницы время перестало подчиняться привычным законам. Слова, такие чужие, неправильные, «несчастный случай», «критическое состояние», «прошу прощения» — звучали как из другого мира. А потом и сам мир сжался. Свернулся до точки. И оставил Тэхёна посреди чего-то бесформенного, плотного и безвоздушного, где нельзя было ни вдохнуть, ни измерить, сколько прошло минут, часов или дней. Это уведомление не имело отношения ни к дням, ни к часам. Оно относилось к прошлому. Оно было создано в мире, где Чонгук был еще жив.  1 новое голосовое сообщение. Красная точка была маленькой, почти незаметной. Тэхён то разблокировал телефон, то снова его блокировал. Иногда он даже не открывал приложение с голосовыми сообщениями, просто проверял, на месте ли оно, существует ли еще одно доказательство того, что Чонгук не был услышан. Просто... если Тэхён сейчас послушает это голосовое сообщение, то Чонгук никогда в жизни нового ничего не скажет.  Его палец завис над иконкой, а затем снова отлетел в сторону, словно притянутый магнитом, но отброшенный с такой же силой. Тэхён видел в ту ночь входящий звонок. Он отчетливо, ужасноотчетливо помнил, как некоторые бессмысленные детали врезаются в память, в то время как все важное стирается из нее. На экране высветилось имя Чонгука.  Помнит, как на мгновение Ким почувствовал раздражение, ведь он был занят, сосредоточился на работе, стараясь не обращать внимания на напряжение, возникшее в начале дня, и не думать о том, как резко и неожиданно закончился их разговор. Он заставил себя проигнорировать звонок от Чона, это был крошечный акт отсрочки. «Позже», сказал ему мозг, потому что «позже» всегда есть. Никакого «позже» не было. Время: 22:06 Звонящий: Чонгук-и. У Тэхёна подкосились ноги, как будто пол под ним исчез. В отчёте о происшествии было указано время 22:08 Две минуты.  Его разум тут же попытался переставить цифры, смягчить их. Может быть, в отчете была допущена ошибка. Может быть, часы на телефоне показывали неправильно. Может быть, дело в часовых поясах, переходе на летнее время или какой-то технической неполадке, из-за которой разница во времени была не такой большой. Две минуты это слишком точно. Две минуты означали, что Чонгук был жив, когда оставил это сообщение. Это означало, что звонок не был случайной проверкой связи, сделанной несколько часов назад. Это было правильно с самого начала. Дыхание Тэхёна стало прерывистым, как будто тело пыталось сжаться, стать меньше и незаметнее. Почему Тэхён не подумал, почему же Чонгук позвонил, а не написал? Ведь он всегда писал. Длинные сообщения, короткие сообщения, мемы, ссылки, извинения, которые он набирал и перепечатывал, пока они не становились достаточно непринужденными для отправки. Звонки означали срочность или что-то слишком сложное для слов на экране. Если только Чонгуку не нужен был ответ немедленно. Если только Чонгуку не нужен был Тэхён. Эта мысль ударила его, как сильный физический удар. Тэхён слегка подался вперед, упёрся локтями в колени и сжал телефон обеими руками. В голове у него крутилась одна и та же невозможная мысль: если бы он ответил на звонок, изменилось бы что-нибудь? Уехал бы Чонгук оттуда. Вернулся бы домой? Поехал бы другим маршрутом, отвлёкся бы и пропустил бы то, что должно было произойти в 22:08? Его палец потянулся к кнопке воспроизведения. Крошечный треугольник. Совсем невесомый, несмотря на то, что грудь Тэхёна словно сдавливало изнутри. Если бы он не нажал на него, то все еще мог бы говорить. Все еще мог бы дышать, подбирать слова в голове. Все еще был бы жив в этот короткий промежуток времени между записью и прослушиванием. Он нажал на кнопку воспроизведения, не успев себя остановить. Тихий щелчок. Фоновые помехи, едва различимый звук движения, шуршание ткани о микрофон. Может быть, это звук машин на заднем плане? Или шаги прохожих? Затем раздался голос Чонгука. Негромко, приглушенно, но безошибочно узнаваемо. Теплое, неровное и живое. Это так потрясло Тэхёна.  — Тэхён, я.. Голос Чона звучал неуверенно. Знакомая неуверенность, когда Чонгук не знал, мешает ли он сейчас своей болтовнёй.  Это больно.  Это больно.  Это больно.  Это Тэхён заставил его отправить эту голосовую ерунду, это всё их глупый спор. Именно Тэхён стал причиной того, что Чонгук... — Я знаю, что ты, наверное, занят, я просто... не хотел писать об этом.  Почему нет? Почему нет? Почему нет? Если бы Чон написал сообщение, то оставил бы что-то цельное, что-то, что можно было бы перечитать, а не этот рваный фрагмент. Сообщение не обрывается на полуслове. Сообщение не растворяется. У Тэхёна перехватило дыхание, стало трудно глотать. Он снова невольно вспомнил тот спор. То, как Чонгук в конце разговора притих, замкнулся, словно что-то внутри него захлопнулось, как дверь. Тогда Ким воспринял это молчание как упрямство, нежелание вступать в разговор. Теперь, оглядываясь назад, он понимает, что это было другое: возможно, Чонгук был уязвим, измотан, боялся сказать что-то не то или просто усугубить ситуацию. — Я не хочу, чтобы между нами все оставалось по-прежнему. Я хочу, чтобы мы прекратили эти ссоры, Тэхён. Давай я приеду обратно домой? Давай мы уберём эти странности из наших жизней?  Странность подразумевала преемственность, будущие разговоры, в которых можно сгладить острые углы или сделать вид, что ничего не произошло. Странность подразумевала, что они живы. В груди у него сдавило, и Ким с трудом сделал прерывистый вдох, словно тело не было уверено, что заслуживает кислорода.  Так и было. Тэхён подумал, что на месте Чонгука должен был быть он, и это ему нужно было просить прощения. В отчете о происшествии должен был  быть он.   — Я все время прокручиваю в голове свои слова, и они звучат неправильно. Чонгук всегда прокручивал в голове все до мелочей. Чувство вины было частью его натуры, он записывал каждое резкое слово, каждый неверный шаг, лицо человека, его эмоции, каждый момент, когда он мог кого-то обидеть. Тэхён всегда говорил ему, что он все преувеличивает, что не все требует посмертного анализа. Теперь уже Тэхён анализировал все подряд в надежде, что в волнах звука зашифровано какое-то послание, если только он будет слушать достаточно внимательно. Снова раздался фоновый шум, отвратительный, резкий всплеск, от которого Тэхён вздрогнул, хотя и знал, что он вот-вот раздастся. С каждым разом он звучал все громче. Его мозг продолжал увеличивать громкость в тщетной попытке извлечь смысл из хаоса. Это был гудок? Шины? Металл? Можно ли восстановить картину аварии только по звуку? Может ли какой-нибудь эксперт, послушав запись, сказать: да, именно в этот момент произошло столкновение, под таким-то углом, с такой-то скоростью и силой, как будто превращение этого в данные сделает его менее чудовищным? — Я, кажется, умираю, Тэхён. Я не знаю даже где я. Но поверь, я не пытался тебя упрекнуть или что-то в этом роде, просто… я испугался. А когда я пугаюсь, то говорю глупости.  Чонгук тихо выдохнул, и это могло бы сойти за смешок, тонкий и смущенный.  Тэхён слишком хорошо помнил этот смех, помнил, что обычно он означал: «Пожалуйста, не надо, пожалуйста, не уходи, пожалуйста, останься, пожалуйста, не усугубляй». Это воспоминание вызвало у него такое острое чувство вины, что его чуть не стошнило. Тело хотело избавиться от этого чувства, но не могло, потому что ему некуда было деваться. У Тэхёна горело горло, оно пересохло и саднило, как будто он проглотил что-то острое и оно застряло там, не вынимая. — Да, я понимаю, что снова слишком много объясняю, просто не хочу, чтобы ты думал, будто я имел в виду... Слишком много объясняю.  Как будто проблема в том, что он говорит слишком много. Как будто бывает слишком много слов, когда альтернативой является тишина, эта бесконечная пещера тишины, в которую Тэхён проваливается, не за что ухватиться, кроме эха. Фоновый шум то появлялся, то исчезал: ветер, шум машин, и мозг Кима с отчаянной настойчивостью цеплялся за эти звуки, пытаясь составить картину из обрывков. На улице. В движении. Чонгук не дома. Не сидит в безопасности на диване. Не сидит с пледом и напитком, как должен был бы. — Я просто не хотел, чтобы ты чувствовал, что тебе приходится выбирать. Это было несправедливо с моей стороны. Я знаю, что у тебя много забот, и я не хочу быть еще одним обязательством. Тэхён впился пальцами в край чехла для телефона так, что пластик заскрипел. — Прости меня, Тэхён.  Последовала долгая пауза, наполненная тихим свистом воздуха и едва слышным шорохом шагов. — Боже, в моей голове это звучало лучше.  Снова этот резкий полусмех. — Я не злюсь на тебя. Я просто... Скучаю по тебе, понимаешь? Даже когда мы созваниваемся каждый день, я все равно скучаю. Это глупо, знаю.  — Не глупо. Пожалуйста, не говори глупо, — орет Тэхён в телефон.  Отрицание пульсировало в голове, в ритме, совпадающем с биением сердца, отчаянное и совершенно бесполезное. Перед глазами все расплывалось, слезы текли сами собой, пока экран не распался на радужные блики. Скучать по человеку, с которым ты разговаривал каждый день, да, теперь Тэхён понимал это почти невыносимо остро, потому что все еще мог общаться с Чонгуком в техническом смысле, все еще мог воспроизводить его голос и говорить что-то в пустоту, но человек, которому предназначались эти слова, был недосягаем, за барьером, более непреодолимым, чем расстояние или тишина. — И я не хочу, чтобы мы отдалялись друг от друга только потому, что ни у одного из нас не хватает смелости сказать то, что мы на самом деле имеем в виду.  Нужно было не торопиться. Тэхён прижал телефон к уху, словно мог почувствовать Чона через трубку. — И еще… еще мне очень нужно, чтобы ты знал, я ни о чем не жалею. Я действительно люблю тебя.  Эти слова прозвучали одновременно как признание и благословение, как отпущение грехов и осуждение. Ни о чем не жалеет. Даже о том, что причинило боль. Тяжелое дыхание, неровное, слегка учащенное. Нервы наконец взяли верх над его самообладанием. — Ты делаешь мою жизнь лучше, даже когда мне больно. Неприкрытая боль, прежде чем Чонгук успел ее скрыть. Крик, может быть, вопль, животный, надрывный, совсем не похожий на человеческую речь. Как теперь Тэхён мог сделать свою жизнь лучше, если жизни, которую можно было бы сделать лучше, уже не существовало? Они расстались не лучшим образом. Тэхён был груб.  — Я редко это говорю, потому что боюсь, что это тебя отпугнет.  Отпугнет. Как будто они не создавали эту дистанцию вместе, по обоюдному согласию, из осторожности, из страха. Вдалеке слабо засигналил автомобиль. Шины зашуршали по асфальту. Движение продолжалось, как ни в чем не бывало. — Если тебе нужно больше времени, ничего страшного. Я все равно буду здесь. Я никуда не уйду.  Сердце Тэхёна забилось так сильно, что стало больно. Оно колотилось, трепетало и, казалось, вообще забыло, как правильно биться, болезненная судорога, от которой сдавило грудь. Никуда не уйду. Эта фраза эхом отдавалась в голове. Она искажалась, множилась, не одно предложение, а десятки, накладывались друг на друга, голос Чонгука повторял их снова и снова, в разных интонациях, дразнящей, ободряющей, полусонной, раздраженной, мягкой. Они всплывали из памяти без разрешения, потому что он уже говорил это и раньше, в других обстоятельствах, в более мелких ситуациях, которые в тот момент не казались пророческими, а были просто чем-то успокаивающим и обыденным. никуда не уйду, никуда не уйду, никуда не уйду. Но он ушел. Ушел самым абсолютным образом. От этого противоречия в груди Тэхёна вспыхивает что-то горячее и неистовое — гнев, которому некуда выплеснуться, ярость по отношению к законам физики, к случайности, к жестокой иронии судьбы, к самому Чонгуку за то, что он сказал нечто окончательное, когда Бог уже решил иначе. — Ты сказал, что не уйдёшь, — вновь начал орать Тэхён.  Эта мысль возникла у него в голове как-то по-детски, сама собой. Это было обвинение, которое не имело адресата, потому что некого было слушать, некому было извиниться, объяснить или сказать: «Я не знал, я не хотел этого говорить, я думал, у меня есть время». У Кима сдавило горло, дышать стало трудно, воздух вырывался из легких короткими, прерывистыми толчками, но это никак не облегчало давление, нарастающее под грудиной. Горе было физической субстанцией, которая разрасталась внутри, и его тело просто не было приспособлено к тому, чтобы вместить столько сразу. Если закрыть глаза, можно почти поверить в это. Не уходить, в смысле не сбегать и не исчезать эмоционально, как иногда делают люди, когда становится тяжело. Именно это имел в виду Чонгук, верно? Он имел в виду: «Я остаюсь, я не отказываюсь от нас». Я не буду существовать вечно. — Ты обещал, — тщетно твердил разум, в то время как другая его часть возражала, что это не было обещанием в полном смысле этого слова. Человеческий оптимизм — ежедневная ложь, которую все говорят, потому что альтернатива слишком невыносима, чтобы произносить ее вслух. Голосовое сообщение  продолжало работать, пустые секунды после фразы тянулись медленно и неумолимо, и Тэхён крепче сжал телефон, словно мог удержать Чонгука на месте в этот момент, не дать ему шагнуть навстречу двум минутам, которые сотрут его из этого мира. Кроме как вперед. Кроме как на пути чего-то более быстрого, тяжелого и неудержимого.  Грудь Тэхёна содрогнулась от вздоха, который больше походил на всхлип, хотя он уже не мог понять, где заканчивается одно и начинается другое. Все свелось к необходимости исправить то, что уже нельзя было исправить. Если бы он ответил, может быть, Чонгук продолжил бы говорить, идти, стоять на месте, а не двигаться, может быть, время сдвинулось бы на секунды, сантиметры или градусы, может быть, все будущее зависело бы от той крошечной иконки, по которой Тэхён не принял звонок. Никуда не уйду Эти слова звучали как в жестокой эхо-камере, эхом отдаваясь в голове и не находя выхода. Тэхён плотнее прижал телефон к уху, молясь, чтобы эта близость заставила реальность измениться. Ему хотелось пролезть сквозь динамик и вернуться в тот момент, схватить Чонгука за рукав и сказать: «Не двигайся, не уходи, оставайся там, где стоишь, пока я не приду». Но запись не изменилась. Время внутри нее было неподвижным, безразличным к отчаянию. — Я люблю тебя, Т.. Последовавший за этим звук не просто прервал фразу, он уничтожил ее — оглушительный грохот, металлический скрежет, что-то катастрофическое, мгновенно поглотившее хрупкую человеческую интонацию. Голос Чонгука оборвался на резком, испуганном вдохе — полуслове, полувздохе, крике… а потом ничего. Сначала помехи, потом тишина, а затем громкий звуковой сигнал, означающий, что голосовое  сообщение закончилось. И предложение, которое никогда, никогда не будет закончено. — Пожалуйста, вернись. Пожалуйста, Чонгук, вернись. Вернись и скажи, что это была глупая шутка. Дурацкий пранк. Что ты сейчас войдёшь, смеясь, с растрёпанными волосами и телефоном в руке, покажешь скрытую камеру, скажешь: «Ну ты и лицо сделал», — и всё это окажется розыгрышем. Скажи, что больница ошиблась. Что перепутали фамилии. Что ты просто не брал трубку. Что ты спал. Что сел телефон. Что это не ты лежишь под холодным светом операционной. Пожалуйста, вернись. Тэхён сидел на полу, сжимая телефон так сильно, что побелели пальцы. Слова вырывались рваными всхлипами, срывались на хрип. Он бил кулаком по плитке, будто мог пробить в ней трещину, через которую вернётся время. Лоб упирался в край дивана, дыхание сбивалось, грудь сводило судорогой. — Пожалуйста… — шептал он, уже тише, уже без сил. — Я всё пойму. Я больше не буду злиться. Только вернись. — Я дурак. Я дурак. Я миллиард раз дурак… Слова застревали в горле, царапали изнутри. — Я не взял телефон. Я видел звонок и подумал: потом. Я решил, что у нас ещё есть время. Что мы ещё поговорим. Что ты никуда не денешься. Он судорожно втянул воздух, сжал волосы у висков. — Я должен был приехать раньше. Должен был быть рядом. Должен был сказать тебе всё это в лицо, а не хранить в себе, как последний идиот. Телефон дрожал в его руках, или это дрожали руки. — Если бы я ответил… если бы перезвонил сразу… если бы не был таким упрямым… Голос сорвался, превратился в хрип. — Я дурак, Чонгук. И мне не с кем теперь это исправить. Как же ему хотелось, чтобы это оказался сон. Чтобы он сейчас резко проснулся, в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и всё исчезло. Чтобы не было звонка из больницы. Не было этих слов, разрезающих слух. Не было красной точки с непрослушанным голосовым. Чтобы это была дурацкая, жестокая шутка. Чтобы Чонгук потом извинялся, смеялся, обнимал его слишком крепко и говорил: «Ну ты чего, я же здесь». Тэхён зажмуривался до боли, до цветных пятен под веками, будто так можно было перезагрузить реальность. Будто мир обязан был дать сбой и откатиться назад в тот момент, когда всё ещё можно было исправить. Но ничего не менялось. Тишина оставалась тишиной. Смерть нельзя отменить. Время нельзя отмотать. Невзятый звонок нельзя принять задним числом. И это самая жестокая часть, отсутствие второго шанса. Но Тэхён все равно снова нажимает на кнопку воспроизведения.