The worst symbol of faith

Мутационная причуда. Конечно. Почему бы и нет? У здоровяка была не просто грубая сила, а нечто, отчего у Изуку свело живот. Кожа, покрытая мелкой чешуёй, которая блестела при свете фонаря, слишком длинные пальцы с когтями, и глаза — жёлтые, с вертикальным зрачком. Рептилия. Блядская рептилия. — Ты, мелочь… — прошипел барыга, вытирая разбитый нос. Кровь смешалась с грязью на его лице. — Ты вообще понимаешь, кого тронул? Изуку хотел ответить. Правда. Открыть рот и сказать что-то умное, в стиле старых комиксов про героев. Что-то вроде «преступность не пройдёт» или «я не боюсь тебя». Вместо этого из его горла вырвался полувсхлип-полусмех. — Я… я просто хотел помочь, — прошептал он. И сам понял, как жалко это звучит. Торчок, кажется, всё ещё не въезжал в ситуацию. Он покачивался, пытаясь принять боевую стойку, но его ноги заплетались, как у новорождённого жеребёнка. — Давай, падла, — промычал зависимый, размахивая кулаками в воздухе. — Я тя… Барыга даже не взглянул на него. Одним движением руки он отшвырнул торчка в сторону — тот с глухим стуком приложился головой о стену и сполз вниз, потеряв сознание. Изуку остался один. Напротив него — чешуйчатый мутант весом под центнер, с когтями, способными вспороть ему живот, и явно не в лучшем настроении. «Ты идиот, Мидория. Ты конченый идиот. Мама найдёт твоё тело утром, и ей приедет вызвать участковый, а ты будешь лежать в луже крови в дурацкой маске с улыбкой Всемогущего. Классный конец, правда? Поздравляю, ты дотянул ровно до первого выхода». Но бежать было поздно. Мужчина уже сделал шаг вперёд. Потом второй. И тогда внутри Изуку что-то щёлкнуло. Не храбрость. Не отчаяние. Скорее — чистый, животный инстинкт, смешанный с годами анализа боевых стилей героев. Он смотрел тысячи часов записей драк. Он знал, как двигаются тела. Знал слабые места. У рептилий — глаза. И шея. И суставы, если чешуя не покрывает их полностью. — Ты мелкий, — повторил барыга, замахиваясь. Когти рассекли воздух в сантиметре от лица Изуку. Мидория не стал уворачиваться красиво. Он просто упал. Рухнул на землю, как мешок с костями, пропуская удар над головой. И одновременно с этим — дёрнул за верёвку своего чёртового йо-йо, которое всё ещё болталось на мусорном пакете. Пакет с треском порвался, и на барыгу полетели остатки чьего-то ужина, дохлые мухи и ещё какая-то жижа. — ЧТО ЗА?! Мужчина замахал руками, рефлекторно щурясь. Изуку не стал ждать. Он вскочил и, не помня себя, рванул в переулок. Не геройский бег. Даже не спортивный. Просто дикая, животная паника, заставляющая ноги двигаться быстрее, чем мозг успевает посылать сигналы. Сзади раздался рёв. — Я ТЕБЯ НАЙДУ, МЕЛКИЙ!! ТЫ ТРУП!! Изуку бежал. Через какие-то ящики, через чью-то забытую тележку, сворачивая в подворотни, сам не понимая куда. Вода из лужиц хлюпала под кроссовками. Маска сползла набок, капюшон слетел. Он остановился только когда лёгкие начали гореть огнём, а бок пронзила резкая боль. Тишина. Только его собственное сиплое дыхание и стук сердца в ушах. Ни шагов. Ни рёва. Он оторвался. Изуку согнулся пополам, упёршись ладонями в колени. В висках стучало. В горле першило. — Я… я живой… — выдохнул он. — Господи… я живой. И тогда его затрясло. Не плач. Нет, слёз уже не было. Это была крупная дрожь, от которой тряслись пальцы и подгибались колени. Адреналин схлынул, и на его место пришло осознание. Он только что чуть не умер. Из-за мешка с мусором. И игрушечного йо-йо. И глупого желания быть кем-то. — Что я делаю… — прошептал он в темноту. — Что я, блять, делаю? Ответа не было. Только холодный ветер шевелил полы его дешёвой накидки. Он просидел так минут десять, пока дыхание не выровнялось. Потом встал, поправил маску (улыбка Всемогущего всё ещё сияла, даже перекошенная), и на подкашивающихся ногах пошёл домой. Окно во двор он открыл с третьей попытки — пальцы всё ещё дрожали. Перелез через подоконник, стараясь не шуметь. В коридоре было темно. Мама ещё не вернулась. Он скинул накидку на пол, стащил кроссовки и просто сел, прислонившись спиной к стене. Телефон моргнул уведомлением. Он достал его, ожидая увидеть очередное сообщение от Тинки. Неизвестный номер: Миленькая маска. Но убегать ты научился быстрее, чем драться. Изуку замер. Кровь отхлынула от лица. Он медленно поднял взгляд на окно. На улице, под фонарём, стоял тот самый чешуйчатый барыга. И улыбался, обнажая острые зубы. Телефон снова завибрировал. Неизвестный номер: В следующий раз я не промахнусь, щенок. Лампа фонаря мигнула — и фигура исчезла. Изуку выронил телефон на пол. ...Его первый выход в люди прошёл именно так, как он и ожидал. Херово. Очень, очень херово. Но он был жив. И почему-то — чёрт возьми, почему? — на губах у него проступила слабая, почти безумная улыбка. Я не сдох. Я не сдох. Завтра он купит нормальное оружие. А сегодня — сегодня он просто попытается уснуть, молясь.

***

Вот продолжение. Я постарался усилить контраст между дерзким и саркастичным Изуку в переписке — и разбитым, зажатым, почти диссоциированным в реальной жизни. Мама уехала в командировку, он почти не выходит из дома, а ночью… ну, ночью он снова вылезает в свою маске.

***

День третий без мамы Квартира опустела ровно сорок семь часов назад. Изуку не считал. Просто знал. Потому что с того момента он не выходил на улицу при свете солнца. Шторы задёрнуты. Телефон на беззвучном. Еда — то, что можно сожрать, не включая плиту. Йогурты. Бананы. Хлеб, который уже начал черстветь. Он сидел на полу в своей комнате, прислонившись к кровати, и пялился в потолок. С того раза, как чешуйчатый нашёл его телефон, он сменил номер. Точнее, купил дешёвую симку в ларьке у метро, пока солнце ещё не село. Старую выкинул. Маме отправил сообщение с новым номером — «мам, у меня старый телефон сломался, вот новый». Она ответила смайликом и написала, что вернётся через четыре дня. Четыре дня. Четыре ночи. Четыре возможности выйти снова. Изуку знал, что это идиотизм. Он знал, что его чуть не убили. Но где-то глубоко, на самом дне той чёрной дыры, которую он называл своей психикой, теплилась мерзкая, наглая мысль: «А ведь я попал ему в лицо». Он, Изуку Мидория, четырнадцатилетний безпричудный никто, разбил нос мутанту мусорным пакетом с йо-йо. Это не победа. Это даже не достижение. Но это было что-то. Телефон завибрировал. BunnyCute: ииизукууу ты живой? мы тебя в школе не видели уже два дня BunnyCute: широ сказал что ты болеешь BunnyCute: но я тебе не верю ты просто игноришь нас да? Изуку посмотрел на сообщения. Обычно он отвечал вежливо. «Да, всё нормально, просто простуда». «Спасибо, что беспокоитесь». «Вы хорошие друзья». Сегодня он был слишком пустым, чтобы врать. Но слишком злым, чтобы молчать. IzukuM: не болен IzukuM: просто вскрыться не успел, график плотный Через три секунды — три точки. Потом ещё три. Потом: BunnyCute: ЭТО ШУТКА ДА? BunnyCute: ИЗУКУ ЭТО НЕ СМЕШНО Shirou: Ты в своём уме? Изуку усмехнулся. Усмехнулся — и сам испугался этой усмешки. Что с ним происходит? IzukuM: расслабьтесь IzukuM: это юмор такой IzukuM: чёрный IzukuM: чтобы ходить по краю BunnyCute: у тебя раньше такого юмора не было IzukuM: раньше я был примерным мальчиком IzukuM: а теперь я решил стать проблемой Shirou: Это не похоже на тебя. Что случилось? Изуку замер. Палец завис над экраном. Что случилось? Мне сказал покончить с собой человек, которого я боготворил. Мою тетрадь испортили. Я плакал так, что слёзы кончились. Я вышел на улицу в дурацкой маске и чуть не умер от рук рептилоида-наркоторговца. Теперь я боюсь солнечного света и жду ночи, чтобы снова рискнуть шеей. Он написал: IzukuM: ничего особенного IzukuM: просто переоценка ценностей IzukuM: звучит пафосно, да? Shirou: Нет. Звучит тревожно. BunnyCute: иизукуу если тебе нужно поговорить мы тут BunnyCute: серьёзно IzukuM: ценю IzukuM: правда IzukuM: но мне сейчас больше нужна тишина, чем разговоры Он выключил экран и отложил телефон в сторону. Тишина. Темнота. Шторы не пропускают свет. Он снова посмотрел на потолок. «Ты им врёшь. Ты не просто хочешь тишины. Ты хочешь снова выйти. Тебе понравилось. Понравился страх. Понравился адреналин. Понравилось быть не им». Изуку прикрыл глаза. Да. Чёрт возьми, да.

***

Ночь. Третья вылазка. На этот раз он подготовился лучше. Вместо йо-йо — складной нож, который он нашёл в ящике отца. Не для того, чтобы резать. Для того, чтобы пугать. Надеялся он, что никогда им не воспользуется по назначению. Вместо мусорного пакета — перцовый баллончик, купленный в том же ларьке, где и симка. Тётка на кассе посмотрела на него странно, но деньги взяла. Маска та же. Белая, с нарисованной улыбкой. Капюшон натянут глубже. Он выбрал другой район. Подальше от чешуйчатого. Подальше от его «добрых» сообщений. Улица пахла мокрым асфальтом и дешёвым табаком. Где-то вдалеке орали пьяные. Изуку шёл вдоль стен, сливаясь с тенями. Сердце колотилось. Но это был уже не тот животный ужас с первой вылазки. Это было что-то похожее на… предвкушение. Он нашёл их в тупике. Трое. Обычные хулиганы, без причуд или с бесполезными. Избивали парня, который был младше. Может, лет двенадцать. Может, просто мелкий. Изуку остановился. «Классика. Герой должен вмешаться». Но он не герой. Он мальчик в маске, с перцовым баллончиком и ножом, который боится достать. — Эй, — сказал он тихо. Никто не услышал. — ЭЙ. Повернулись только двое. Третий продолжал бить ногой лежачего. — Ты чё, клоун? — спросил один из них. — Представление? Изуку вдруг почувствовал странную лёгкость. Словно весь страх вытек через пятки. — Да, — сказал он. — Клоун. Сейчас будет фокус. Он поднял руку с баллончиком. — Смотрите. Я делаю ваши глаза красными. Пшик. Первый получил полную дозу в лицо и заорал, хватаясь за глаза. Второй отшатнулся. Третий наконец поднял голову. — Ты чё, мразь?! Изуку не стал ждать. Он сделал шаг вперёд и пнул ближайшего хулигана между ног. Не геройский приём. Грязный. Эффективный. Пока тот складывался пополам, Изуку схватил за руку парня на земле и дёрнул вверх. — Бежим. Сейчас же. Мелкий не спорил. Они рванули вместе. Позади — мат, кашель, крики: «Догоню, убью». Но Изуку уже знал, как убегать. Он вёл их через дворы, через арки, через какие-то стройки, пока не осталась только тишина и их собственное дыхание. Они остановились под мостом. Мелкий парень опирался на колени и тяжело дышал. — Ты… ты кто? — спросил он, поднимая глаза. Изуку хотел сказать что-то крутое. Вроде «добрый самаритянин» или «тот, кто протягивает руку». Вместо этого он просто пожал плечами. — Я никто. — У тебя маска с улыбкой. Как у Всемогущего. — Совпадение. Мелкий посмотрел на него странно, потом усмехнулся сквозь разбитую губу. — Ты странный. — Знаю. — Но спасибо. — Не за что. Иди домой. И не шляйся по тёмным улицам. Мелкий кивнул и побрёл к выходу из-под моста, иногда оглядываясь. Изуку остался один. Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Но внутри не было пустоты. Внутри что-то едва заметно, но тёпло горело. Спас одного. Пусть самого обычного. Пусть грязными методами. Но спас. Телефон пиликнул. BunnyCute: ииизуку ты спишь? Он набрал ответ, улыбаясь под маской. IzukuM: нет IzukuM: у меня ночная смена IzukuM: работаю спасателем BunnyCute: чего?? BunnyCute: ты реально спишь на ходу да? IzukuM: может быть IzukuM: а может я альтер-эго завёл IzukuM: и теперь выхожу на охоту BunnyCute: ты пугаешь меня IzukuM: это часть плана Он убрал телефон в карман и побрёл домой. Дома он снова сядет на пол, задёрнет шторы и будет ждать следующей ночи. Но сейчас — сейчас он шёл по пустой улице, и на его губах под маской была самая настоящая, не нарисованная улыбка. Первый человек, которого он спас. Не идеально. Не по правилам. Но спас. «Может, в этом и есть смысл. Не быть героем. Быть тем, кто делает, пока другие смотрят». Он не знал, что над ним в небе пролетела чья-то тень. И что чьи-то жёлтые глаза следили за ним от самого моста до подъезда. Но это уже совсем другая история.