Тени сакуры

Микаса проснулась первой. В комнате было ещё темно, но сквозь серые облака пробивались солнечные лучи, бледным молочным светом просачиваясь в щели сёдзи и тёмных занавесок. В полумраке девушка видела его — спящего рядом, с растрёпанными волосами, разметавшимися по подушке. Эрен лежал на спине, его грудь мерно вздымалась, а ресницы чуть подрагивали, словно ему снилось что-то беспокойное. Лёжа на боку, Микаса разглядывала его и еле заметно улыбалась — он был совсем беззащитным... И таким красивым.  За окном уже проснулись птицы. Она узнала их голоса — белоглазки свистели тонко, высоко, наперебой, словно соревнуясь друг с другом и пытаясь перебудить всю округу. Но помимо птиц полуспящий район окружала тишина — та редкая утренняя тишина, дарящая абсолютный покой и позволяющая слушать лишь звуки природы и собственное дыхание. Микаса немного приподнялась и, подперев голову рукой, осторожно провела пальцем по скуле Эрена, оглаживая линию челюсти, а затем коснулась его чуть приоткрытых губ.  — М-м-м? — он пошевелился, не открывая глаз, а его рука накрыла кисть девушки, сильнее прижимая к своим губам, после чего он блаженно улыбнулся, кажется, вспомнив, что произошло накануне.  — Я не хотела тебя будить, — прошептала Микаса, краснея.  — Уже разбудила, — пробормотал Эрен и, приоткрыв один глаз, усмехнулся. Она наклонилась и поцеловала его — сначала в уголок губ, в щёку, а затем в шею. Он глубоко вздохнул, касаясь её коротких волос, зарываясь в них пальцами и чувствуя, как дурацкая улыбка не сходит с его лица. Микаса же чувствовала стыд: они оба были полностью обнажены, так и уснув вчера, но вместе с тем мысль об этом отчего-то разжигала пламя желания внизу живота. Она знала, что может касаться, где захочет, что он теперь полностью принадлежит ей, а его тело может быть близко настолько, что станет невыносимо жарко, однако нерешительность продолжала останавливать её от самых смелых действий. Никогда прежде она не думала, что будет испытывать такие чувства от близости с мужчиной — даже понимая, что ей придётся выйти замуж, она и думать не могла о чём-то подобном, ощущая только отвращение. Но Эрен... Эрен не был её мужем, ни при каких обстоятельствах не мог им стать, однако близость с ним ощущалась настолько родной и правильной, словно именно такими должны были быть ночи любви между двумя людьми, заключившими союз верности перед богами.  Эрен, в отличие от Микасы, не чувствовал стыда, разве только лёгкую неловкость за собственную наготу, ещё не привыкнув, что можно вот так целиком показывать своё тело женщине. Но когда она, прижимаясь своей мягкой обнажённой грудью к нему, приникла губами к его шее, а затем страстным поцелуем вернулась к губам, его рука сама нашла её ягодицу, сжимая, скользя ниже — к тёплой влаге — и неловкость испарилась сама собой, уступая место желанию. Однако, когда Микаса, прильнув сильнее, вдруг подняла на него удивлённый взгляд, чувство лёгкого смятения вернулось.  — Он уже твёрдый, — смущённо пробормотала она, тут же отводя глаза, стараясь не смотреть на его пах, скрытый под простынёй, которой они укрывались.  — Так бывает с утра, — Эрен прикусил губу. — А ещё ты рядом.  — Тебя правда это так... возбуждает? — выдохнула Микаса, еле скрывая улыбку, рвущуюся наружу после его слов.  — Ты меня возбуждаешь, — прошептал он, наваливаясь сверху и впиваясь в её губы поцелуем, тут же чувствуя, как их языки соединяются, а дыхание сливается воедино.  В один момент Микаса вдруг с силой толкнула его, заставляя отстраниться и лечь на спину, а затем оказалась сверху, без простыни, в лёгкой полутьме позволяя разглядеть молочного цвета кожу и женственные изгибы. Она наклонилась к восхищённому открывшимся видом Эрену, целуя его, а затем губами скользнула вниз, покрывая поцелуями шею, грудь, живот. — Я хочу поцеловать, хочу попробовать... — быстро прошептала она, глядя на него снизу вверх и остановившись у скрытого за простынёй возбуждения. — Я не знаю, понравится ли тебе, но...  — Понравится, — выдавил Эрен, сильно краснея, — не сомневайся.  Нервно сглотнув, Микаса откинула в сторону простынь, разглядывая его наготу уже при свете дня. Она стыдливо отвела глаза, боясь даже прикоснуться к нему и понимая, что медицинская книга в отцовском кабинете, где она однажды прочитала про то, что носило название «фелляция», на практике оказалась совсем бесполезной. Ей вообще с трудом верилось, что она решилась не только прийти к Эрену вчера вечером, но теперь ещё и смотреть на него так близко, чувствуя исходящее тепло и готовясь вот-вот коснуться губами.  — Я не настаиваю, — тихо проговорил Эрен, заметив её смятение. — Совсем необязательно...  — Но я хочу, — уверенно ответила Микаса и, завесившись волосами, подобралась чуть выше, располагаясь прямо напротив его утреннего возбуждения и чувствуя собственное сбившееся дыхание.  Эрен закусил нижнюю губу, глядя на девушку, замершую внизу, а когда она всё же набралась смелости и коснулась его губами, он запрокинул голову, издав сладкий стон, словно ждал происходящего всю свою жизнь. Сначала Эрен был уверен, что она сразу передумает, что ей будет противно, что он сделает что-то не так, но когда она продолжила вбирать его нежными губами, он растаял в нарастающих ощущениях, которые она неумело и неуверенно, но с такой искренностью ему дарила. Он не управлял ситуацией, это она управляла им от начала и до конца, а он чувствовал себя полностью в её власти, и ему это ужасно нравилось. Он хотел принадлежать ей без остатка.  Почувствовав приближающийся жар, Эрен резко остановил Микасу, касаясь её подбородка и вынуждая оторваться. Её щёки были горячими и красными, а в уголках глаз выступили слёзы — Эрен сначала испугался, что она плачет, но вскоре понял, что такова была реакция организма на то, как он заполнял её рот.  — Иди сюда, — прошептал он, и она с готовностью потянулась к нему, садясь сверху и чувствуя, как он поглаживает её пальцами внизу, а его возбуждение упруго упирается ей между ягодиц.  — Как же хорошо, — прошептала Микаса, прикрывая глаза, пока взор Эрена был полностью сосредоточен на её груди, оказавшейся прямо перед его лицом. Немного приподнявшись, он принялся оставлять на нежной коже поцелуи, добавляя новых следов любви поверх вчерашних, напоминавших о страстной ночи.  Чуть приподняв её за бёдра, Эрен, направляя себя рукой, вошёл, практически сразу заполняя её полностью. Микаса со стоном выдохнула, чувствуя, как его крупные пальцы мягко сжимают её грудь, а затем плавно перемещаются на ягодицы, оглаживая всё тело. Опустив глаза, она скользнула взглядом по смуглой коже, небольшим шрамам на торсе и груди, вздувшейся на плече венке, пробивающейся на лице тёмной щетине и каштановым волосам, рассыпавшимся по подушке. В сердце застыло сладкое восхищение его природной мужской красотой, заставляя Микасу вновь удивиться собственным мыслям. Она чувствовала благоговейный восторг, сидя на нём сверху и двигая бёдрами, пока он под ней изнемогал от наслаждения. Он обхватил её талию и резко сел, обнимая и прижимаясь к ней, обжигая кожу горячим дыханием и оставляя на губах влажные поцелуи. И всё было потрясающе, пока их страсть внезапно не оказалась прервана звуком взрыва, раздавшимся где-то вдалеке, подло напоминая о времени, в которое им довелось встретиться. Вздрогнув, Микаса остановилась и резко обернулась к окну, что было бессмысленно, ведь оно было полностью занавешено. Почувствовав, как она напряглась, как сжалась вся изнутри, Эрен обнял её сильнее. — Мы сейчас ничего не поменяем, — прошептал он, нежно касаясь губами её ключиц. — Давай забудем о том, что за окном?  — А если мы умрём прямо сейчас? — она встревоженно нашла в полутьме его глаза. — Вдруг в твой дом уже летит бомба?  — Смерть в объятиях любимой, — он улыбнулся ей, — лучшая смерть.  — Эрен, — только и прошептала она, чувствуя, как от его слов внутри что-то трепещет.  — Микаса, — он скользнул губами по её щеке и, остановившись возле уха, прошептал: — если мир будет уничтожен прямо сейчас, моя любовь всё равно останется бессмертной.  Микаса выдохнула и крепко обняла его, а затем толкнула обратно на футон, нависая сверху и прижимаясь всем телом. Он смотрел на неё, счастливо улыбаясь, словно и правда был безумно рад умереть в столь прекрасный момент, а она возобновила движения, с каждой секундой ускоряя темп. Их тела сливались воедино, пока вдалеке грохотали взрывы, напоминая, что любая секунда может стать последней. Они бесконечно прикасались друг к другу, целовали губы и кожу, двигались навстречу, сминали простыни, тяжело дышали, заполняя пространство горячими вздохами и стонами искреннего наслаждения, и любили — так сильно, что хотелось остановить время.  Когда Микаса, будучи уже прижата к футону крепким мужским телом, с громким стоном сжалась изнутри, а её ноги свело приятной судорогой, Эрен буквально в то же мгновение вышел из неё, кончая ей на живот и грудь. Обессиленно упав рядом, он притянул девушку к себе, чувствуя, как бьётся её сердце, как бьются их сердца. Грохот за окном прекратился, они не погибли, и у них ещё было время, чтобы любить.  — Как жаль, что я должна уходить, — тихо проговорила Микаса, утыкаясь носом в шею Эрена и втягивая его запах, словно пытаясь запомнить.  — Я бы никуда тебя не отпустил, — чуть отстранившись, он заглянул ей в глаза. — Знала бы ты, как я хотел бы увидеть тебя у алтаря в белоснежном кимоно и лилиями в руках...  — Лилии — это символ непорочности, а я уже отдалась тебе, — Микаса улыбнулась краем губ.  — Если бы мы стали мужем и женой, это бы не считалось, — он печально усмехнулся, хватая её руку и поднося к своим губам, — ведь мы бы уже выбрали друг друга и были верны друг другу до конца своих дней.  Микаса заметно погрустнела.  — Я очень хочу, чтобы так оно и было... И если бы на нас сегодня упала бомба, я бы тоже с радостью приняла эту гибель — лучше умереть с тобой рядом, чем прожить жизнь без тебя, — она нахмурилась, боясь, что вот-вот покажутся непрошенные слёзы, а Эрен протянул руку и нежно погладил её по щеке. — Ты проживёшь долгую жизнь, — заверил он, — и очень счастливую.  — Одно я могу обещать точно: хоть я и отдам другому свою руку по праву долга, моё сердце всегда будет принадлежать тебе.  Эрен не ответил, порывисто притянув её к себе и зарываясь лицом в угольно-чёрные волосы. Он не стал говорить, как сильно его злит, что она вынуждена отдать свою руку другому, как ужасно ревнует и как мечтает, чтобы она нарушила все законы, наплевав на чёртов долг. Но Эрен понимал, что не имел никаких прав на Микасу, и ему оставалось лишь довольствоваться небольшим временем, предложенным им судьбой, и её нежностью, которую она пока что могла ему дарить. 

***

Если бы Микаса была чуть внимательнее, как и обычно, она бы уже давно заметила взгляд холодных голубых глаз, внимательно наблюдающих за ней с дороги, когда она покидала дом Эрена. Клаус Вебер, нанятый генералом Накамурой, особо не скрывался, обычно замирая у дерева, но ему это и не требовалось — по уши влюблённая девушка не заметила бы его, даже если бы он подошёл прямо к дому. А вот Эрен увидел его пару раз, но даже не придал значения, лишь помахав рукой, очевидно предполагая, будто Клаус всего лишь прогуливался — он ведь тоже жил неподалёку. Эрен в те моменты думал лишь о том, что ему сильно повезло не встретить Клауса, когда они были вдвоём с Микасой, но, увы, безопасность была мнимой, а в их сторону уже летела бомба, назревающая медленно, постепенно и обрастающая неопровержимыми доказательствами.  Они были безумно счастливы, но привязывались друг к другу сильнее и сильнее, а август был всё ближе — месяц, который должен был их навсегда разлучить. Однако неизбежное случилось раньше: бомба, умело подготовленная затаившимся в тени врагом и висевшая над ними всё это время, наконец взорвалась.  Конец июля выдался непривычно жарким, воздух был вязким и тяжёлым, он словно забивал дыхательные пути и совсем не годился для того, чтобы хорошенько освежиться после проведённых под палящим солнцем часов. Микаса, будучи счастливой обладательницей возможности не работать в полях и на рынке, большую часть времени проводила дома, где хотя бы в дальних пыльных комнатах стояла лёгкая прохлада, так необходимая обжигающе жаркие дни. Занимаясь домашними делами, она краснела, вспоминая, как они с Эреном, оказываясь у него дома наедине, сбрасывали все одеяния, спасаясь от жары, а потом, не выдерживая, набрасывались друг на друга, и становилось ещё жарче.  То самое утро, последовавшее за их первой ночью, проведённой в одной постели, запомнилось Микасе навсегда: она успела множество раз пожалеть, что вообще поддалась своим чувствам, потому что страх перед мамой был невыносим. Девушке казалось, будто по ней сразу видно, что она потеряла свою невинность, а ещё — какой кошмар! — ей понравилось. Но Аяко, к огромному счастью, абсолютно ничего не заподозрила, даже поверила в то, что Микаса вышла ранним утром в сад и вернулась именно оттуда. Зато поняла Наоми.  — Ты сделала это, — вздохнула она, когда они с Микасой оказались наедине в старом саду.  — Осуждаешь? — спросила та, напряжённым взглядом окинув подругу.  — Больше боюсь, — Наоми покачала головой. — Будь осторожнее, у меня плохое предчувствие.  — Прости меня, — Микаса виновато посмотрела ей в глаза. — Ты так много пережила, а теперь ещё и за меня волнуешься.  — Я просто не хочу тебя потерять. Ты стала мне очень дорога, и я боюсь, что ты с этим немцем доиграешься, — Наоми покачала головой. — А если забеременеешь? Что будешь делать? — Не знаю, — честно ответила девушка, смутившись, — не думала об этом. Я глупая, не отрицаю, но я люблю его и хочу быть с ним, пока есть такая возможность.  — Я не отговариваю тебя только потому, что понимаю. Если бы мой любимый вернулся — я бы так же рисковала всем.  Поговорив ещё немного о секретных встречах, девушки направились в дом, где сели пить чай. Они зачастую стали устраивать совместные чаепития, сделав их общим ритуалом, когда можно было поболтать обо всём на свете, и эти лёгкие дружеские беседы неплохо отвлекали от тягот жизни. Так было и в другой день, уже в конце июля, когда ничто не предвещало беды. Аяко вышивала в своей комнате под зонтиком, закрывающим её от солнечных лучей, бьющих в окно, а Микаса и Наоми сидели на кухне с круглыми чашками, заполненными охлаждённым чаем.  — Как потрясающе пахнет, — Наоми втянула аромат, исходящий из чашки. — В Ямагата-мура мы постоянно пили травяной чай. Я сама собирала его, мама научила меня.  — Вкусный, наверное, — улыбнулась Микаса, отпивая. — Терпкий и немножко с горчинкой, однако стоило добавить мёд — и он раскрывался совсем по-новому. Мама всегда добавляла мне мёд, даже когда я не напоминала об этом, — губы Наоми тронула улыбка, вызванная воспоминаниями. — Когда случился взрыв и пожар, поле с теми травами оказалось нетронутым.  — А я думала, что от деревни совсем ничего не осталось, — удивилась Микаса.  — Практически. Но я сама была поражена, когда увидела, что даже наш дом обгорел не до конца... Жить там правда было уже невозможно по многим причинам, поэтому пришлось уйти. Но за чаем я бы однажды съездила, может, даже с тобой.  — Я с радостью, — просияла Микаса и протянула Наоми чашку, о которую она с готовностью легонько ударила своей. Девушки рассмеялись и, кивнув друг другу, отпили терпкого напитка.  — А кем ты хотела стать до войны? У тебя были какие-то планы? — спросила Наоми, и Микаса, оглянувшись и убедившись, что мамы нет за спиной, придвинулась ближе и тихо проговорила: — Тэссендзюцу, помнишь? Мои веера. Я хотела стать мастером, учить девочек этому искусству, чтобы оно продолжало жить. Мама, конечно, была бы против, но, знаешь, ей вообще мои идеи никогда не нравились. — Ох, Микаса... Мне очень нравится госпожа Адзумабито, но как-то она слишком строга. — Видишь ли, до войны и до исчезновения папы всё было куда проще, — Микаса грустно вздохнула и замерла, услышав стук в дверь.  — Я открою, — кивнула Наоми, коснувшись руки подруги, готовящейся встать.  Подобрав длинную юбку, девушка последовала в коридор, абсолютно расслабленная после чая и непринуждённой беседы. Быстрым движением поправив тёмно-каштановые кудри, Наоми отворила дверь, встречая пусть незваных, но всё же гостей с улыбкой, которая практически моментально померкла, когда она осознала, кто пожаловал в дом Адзумабито.  — Чем могу помочь, господа? — прохладно спросила она, разглядывая тёмно-синюю полицейскую форму двух мужчин средних лет. Один из них окинул девушку презрительным взглядом, а затем его грубо отпихнул генерал Накамура, прибывший вместе с офицерами. В его руках был желтоватый пухлый конверт с неопределённым содержимым. Заметив Наоми, мужчина тут же уставился на неё с нескрываемым интересом и, кажется... отвращением? — Рошаль Наоми, — произнёс он, разглядывая её. Она не ответила, замершая в испуге, но не желающая трусливо сбегать. Она проклинала себя за то, что так сильно расслабилась, решив, что уже никому до неё нет дела, а в дом Адзумабито может пожаловать только полковник Такахара. Генерал тем временем смотрел на неё не как на человека, а как на насекомое. — Укрываетесь здесь, верно? — с лёгкой насмешкой спросил он. — А знаете, что это преступление? Ваша госпожа должна по закону за это ответить.  — Я сама пришла в этот дом, — тихо произнесла Наоми, опустив взгляд. — Семья Адзумабито тут ни при чём.  — Охотно вам поверю, но и вы должны пойти мне навстречу, — Накамура окинул её ледяным взглядом, и девушка съёжилась, даже не глядя ему в глаза. — Микаса Адзумабито, ваша младшая госпожа, ведёт весьма развратный образ жизни, вот только доказать это невозможно. Нужны показания человека, живущего с ней под одной крышей... — Зачем вам это?  — Потому что я — генерал Хиросимы, не терпящий такой грязи на нашей земле. Она ведь с немцем время проводит, такой позор... И это невеста моего подчинённого! Девица порочит облик японской женщины, какие могут быть вопросы? Необходимо пресекать столь недопустимое поведение. — А если я откажусь? — Наоми сдвинула брови и резко вздёрнула подбородок, встречаясь взглядом с генералом и чувствуя, как изнутри её пожирает страх.  — Отправитесь в шанхайское гетто, — довольно ответил Накамура, — вместе со своей драгоценной госпожой. Я ведь навёл справки, давно интересно было, кто её отец по происхождению.  Глаза Наоми расширились от ужаса, а полицейские, стоящие за спиной генерала заинтересованно переглянулись.  — Я не буду давать никакие показания, — тихо произнесла девушка, сжимая ручку двери до боли в пальцах. — Ваши слова не являются правдой, младшая госпожа Адзумабито — очень приличная девушка.  — Наоми! — раздался из глубины дома голос Микасы, которая начала уже беспокоиться о том, что подруги долго нет. Послышались быстрые шаги, и девушка показалась в коридоре, удивлённо глядя на нежданных гостей. — Здравствуйте... Она неприязненным взглядом окинула Накамуру, вспоминая последнее своё столкновение с ним. Он же выглядел крайне довольным, а вот Наоми была белее снега, перепуганная и не понимающая, что ей делать. Слегка улыбаясь, генерал кивнул куда-то за спины девушкам, и Микаса, обернувшись, заметила маму, вышедшую из свой комнаты на шум. — Как хорошо, что вы все очень вовремя пришли, — Накамура открыл конверт, который до этого держал в руках и, вытащив оттуда небольшую стопку фотографий, протянул их Микасе. — Что вы скажете на это, госпожа Адзумабито? Микаса недоумённо посмотрела на него исподлобья, но всё же взяла в руки стопку и, перевернув её лицевой стороной, почувствовала, как всё внутри оборвалось.  — Что это? — нахмурившись спросила Аяко, подойдя ближе и заглядывая в фотографии. Микаса испуганно вздрогнула, и тогда мама резким движением выхватила у неё фото, листая одно за одним, каждое из которых увеличивало выражение истинного ужаса на её лице.  — Прости меня, — тихо бросила девушка, не глядя на фото, но уже и так прекрасно зная, что там: это была целая куча изображений, сделанных на миниатюрную камеру для слежки. На самом первом фото Микаса обнимала Эрена у двери его дома, а далее шли прочие доказательства — несколько фото, где она была у его порога, несколько, где было видно, как они целуются среди высоких стеблей мискантуса, наивно полагая, что их никто не видит. На одном из этих фото рука Эрена оказалась отчётливо запечатлена под юбкой платья Микасы — того самого голубого платья для свиданий. Она прекрасно помнила тот вечер, когда он ласкал её среди высоко проросшей травы, и совсем не предполагала, что их может кто-то застать. — Зачем вы принесли это в мой дом? Я сожгу их сейчас же, — заявила Аяко, делая шаг назад.  — Это всего лишь копии, — усмехнулся Накамура, явно наслаждающийся видом перепуганных женщин. — Однако у меня есть выгодное предложение: вы можете написать донос на Йегера за то, что тот домогался вашей дочери. В противном случае Рошаль Наоми отправится в шанхайское гетто.  — Мы сделаем это, — тут же ответила Аяко, ни капли не раздумывая. — Нет, не сделаем! — возмутилась Микаса, повернувшись к матери. — Ни за что.  — Вижу, вам есть что обсудить. Что ж, — Накамура оглянулся на полицейских, — нам пора. Думаю, вы сможете прийти у общему решению, которого я буду ожидать от вас завтра... — он взглянул на свои наручные часы. — До часу дня. Можете передать письменный донос через полковника Такахару, либо отправьте ко мне свою служанку, но только под конвоем. — Какой же вы мелочный человек! — воскликнула Микаса. — Зачем вы это делаете? Неужели всё из-за того, что я отказала вам? — Не понимаю, о чём вы, — он вздёрнул бровь, обдав её холодным взглядом. — Я — женатый человек, а вот ваша репутация под вопросом. Прошу, госпожа, не перекидывайте свои грехи на меня, — он перевёл взгляд на Аяко и кивнул ей как ни в чём не бывало. — Всего доброго.  Наоми закрыла за мужчинами дверь, и Аяко медленно повернулась к Микасе. Девушка прятала глаза, не желая видеть выражение лица матери и ещё больше — те фотографии.  — Госпожа Адзумабито, — начала было Наоми таким тоном, будто это она была во всём виновата, но Аяко остановила её движением руки.  — Иди в свою комнату, — коротко произнесла она, покосившись на девушку, и Наоми, извиняющимся взглядом посмотрев на Микасу, послушно покинула коридор.  — Мама...  — Нет слов, чтобы передать, как сильно я разочарована, — твёрдо и холодно произнесла Аяко и резким движением швырнула пачку фотографий Микасе прямо в руки. — Я думала, что ты врёшь мне только о своих веерах, но ты оказалась куда хуже, чем я думала.  — Ты знала про тэссендзюцу? — Микаса наконец подняла удивлённые глаза и, увидев мрачный взгляд матери, испуганно вздрогнула.  — Конечно, знала, — Аяко нахмурила брови, уперев руки в бока, — и закрывала глаза на твою ложь лишь потому, что мне было тебя жаль. Но я не слепая, Микаса, и совсем не идиотка. Я думала, что раз уж ты вынуждена идти против себя и так спокойно принимаешь свою дальнейшую судьбу, пусть хотя бы эти веера будут твоей отдушиной... Но тебе оказалось их мало, и ты — поверить не могу! — прыгнула в постель к немцу. Что теперь скажет Хидэо? А вдруг он разорвёт помолвку? Раз так сильно хотела спать с мужчиной, почему не могла дождаться свадьбы?  — Потому что я этого не хотела, — тихо ответила Микаса. — Я хотела быть только с ним, вот и всё.  — Вот значит как! — воскликнула Аяко озлобленно. — Молодец, какая же ты молодец! Раздвинула ноги перед чужим мужчиной, а что же не перед целым городом?  — Он не чужой мне! — не выдержав, закричала Микаса, глубоко уязвлённая словами матери. — Я люблю его!  — Он тебя использует, — прищурив глаза, Аяко смотрела на неё презрительно. — Играет с твоим телом, пользуется моментом... Он же чужак здесь, как ты могла поверить его сказкам?  — Да что ты? — Микаса нахмурила брови. — А ведь папа тоже когда-то был чужаком, но ты всё равно выбрала его — вопреки всему! — подойдя ближе к матери, девушка уставилась на неё сверху вниз. — Вот почему тебе никогда не понять меня, мама: ты не стала соблюдать традиции, да тебя никто и не заставлял... — Это было совсем другое время, моя безопасность не зависела от брака!  — Но если бы все узнали, что он еврей, к тебе были бы вопросы уже тогда!  — Вот поэтому ты и не должна идти на поводу у сердца, как это сделала твоя глупая мать, — Аяко сжала челюсти, тяжело дыша от злости. — Смотри: мы вынуждены прятаться, скрывать твоё происхождение, а всё из-за того, что мы с твоим отцом выбрали друг друга! — И что, если бы ты знала, что так будет, отказалась бы от папы? — Микаса уставилась на неё неверящим взглядом, но женщина, помолчав немного, словно не желая говорить правду, всё же ответила коротко: — Нет.  И тогда Микаса взорвалась. Взмахнув рукой, она бросила фотографии, которые тут же разлетелись по всему коридору, демонстрируя доказательства их с Эреном любви, и метнулась к лестнице. Усевшись на нижние ступеньки, она опустила голову и, зарывшись пальцами в волосы, горько разрыдалась. Аяко, испуганно замерев, смотрела на дочь несколько секунд, а затем сорвалась с места и, упав перед ней на колени, притянула к себе, обхватывая её руками, прижимая к груди и покачивая из стороны в сторону, словно убаюкивая.  — Почему?! — рыдая, прокричала Микаса, срывая голос. — Ты вышла замуж по любви! Почему я не могу выйти за того, кого люблю? Почему я должна жить не своей жизнью?! — Прости меня, милая, пожалуйста, прости, — тихо проговорила Аяко, обнимая её ещё сильнее и чувствуя, как у самой слёзы катятся по щекам. — Мне и правда тебя не понять, не понять твою боль... Но я всего лишь хочу, чтобы ты была жива, а над твоей головой всегда была крыша...  — Да не нужна мне эта крыша! — воскликнула Микаса, отстраняясь. — Я просто хочу быть с ним, хочу свободы!  Она снова зашлась в рыданиях, закрыв лицо руками, и Аяко затянула её обратно в объятия, плача вместе с дочерью и проклиная такой отвратительный, сложный и несправедливый мир, в котором они обе вынуждены были учиться жить. Госпожа Адзумабито не верила немцу, к которому так рвалась Микаса, но она видела, что её дочери действительно плохо, и это разрывало сердце сильнее мыслей о непрекращающейся войне.  Ей не нужна была ещё одна война.  Когда Микаса заявила, что должна идти к Эрену, чтобы сообщить о визите полиции во главе с генералом, Аяко лишь согласилась: ей претили взаимоотношения Микасы и этого парня, позорящие их фамилию, но она была мудрой женщиной и понимала, что когда мир вокруг рушится, остаётся лишь держаться друг за друга. И она собиралась держаться за свою дочь до самого конца, не желая заставлять её ненавидеть себя. Аяко знала, что если не пойдёт на компромисс, то потеряет последнего близкого человека, поэтому нехотя, но всё же отпустила её. — Микаса! — Наоми настигла её у выхода. Схватив подругу за руку, она испуганно уставилась ей в глаза. — Позволь мне уйти, мне так страшно, я так сильно не хочу в гетто!  — Ты с ума сошла? — Микаса возмущённо нахмурила брови. — Думаешь, я тебя сдам?  — Но ведь ты не станешь сдавать своего немца, его же убьют...  — Наоми, я никого не собираюсь сдавать, — девушка раздражённо выдохнула, а затем устало прикрыла глаза на секунду и покачала головой. — Я хочу спасти вас обоих.  — Правда? И как? — Наоми всё ещё выглядела испуганной, но где-то в глубине её тёмных глаз затрепетала едва заметная надежда.  — Мы что-нибудь придумаем, обещаю, — Микаса коснулась её руки и попыталась улыбнуться — вышло натянуто. — Мне нужно идти. Пожалуйста, не переживай ни о чём.  — Спасибо тебе, — Наоми растроганно улыбнулась и порывисто обняла её. Прежде у неё не было таких близких подруг, но за короткое время Микаса стала ей как сестра: их совместные чаепития, общие шутки и смех тогда, когда мир продолжал рушиться; помощь Наоми и бесконечное сочувствие Микасы, пришедшей, когда, казалось бы, всё было потеряно. Эти моменты делали их ближе, и Наоми меньше всего хотелось бы это потерять, поэтому, даже надеясь на худшее, она была счастлива знать, что Микаса не собиралась её предавать.  Облачённая в красную юкату, младшая госпожа Адзумабито, чья репутация которой уже и так висела на волоске, решительно шагала по вечерним улицам, всё ещё залитым закатным солнцем, опаляющим кожу и листву. Она шла к Эрену, чтобы рассказать о произошедшем, но вместе с тем больше всего на свете хотела упасть в его объятия, как будто это могло избавить её от всех навалившихся бед. Просто... с ним было легче. Он действовал на неё, словно самое лучшее лекарство от дурных мыслей и лишней паники, даря тепло, спокойствие и уют. Поэтому, когда Эрен открыл дверь, Микаса бросилась ему на шею, тут же начав плакать: слёзы, которые она всю дорогу до Норио-тё держала в себе, выплеснулись наружу, как только она увидела улыбающиеся зелёные глаза, светящиеся от того, насколько их ничего не подозревающий обладатель был рад её видеть.  — Что случилось? — встревоженно спросил Эрен, осторожно обнимая девушку. А ей было страшно рассказать, страшно разрушить его жизнь своими словами и в очередной раз поделить его мир на «до» и «после». Поэтому, войдя в дом, она потянула Эрена на футон, где около получаса целовала и обнимала, словно боясь, что он вот-вот исчезнет. Он не протестовал, принимая её ласки и надеясь, что она всё же расскажет, что произошло. А когда она, чуть отстранившись и уже немного успокоившись, всё же решила кратко изложить случившееся — он замер, уставившись в потолок.  — Что же им спокойно не живётся? — сквозь зубы процедил Эрен, а затем резко сел и, сжав руки в кулаки, устремил взгляд в пустоту.  — У меня есть план, — тихо произнесла Микаса, садясь следом, осторожно касаясь его плеча и заглядывая в лицо. — Помнишь, ты говорил, что хотел бы жить со мной в какой нибудь хижине в лесу? Помнишь ведь, да? — Помню, — глухо отозвался он.  — Давай так и сделаем... Я скажу Наоми, возьмём её с собой, попробую даже уговорить маму. Не факт, конечно, что она согласится, но когда происходят такие вещи, многие готовы отказаться от прежнего комфорта...  — Микаса, погоди, — подняв руку вверх и вынуждая девушку замолчать, Эрен повернулся к ней. Ей стало почти физически больно, когда она увидела его опустошенный тоскливый взгляд. — Ты же понимаешь, что это нереально?  — Что «нереально»? — она растерянно моргнула. — Почему?  — Нас будут искать. Этот старый чёрт Накамура и его прихвостни не оставят нас в покое, даже если... особенно если мы сбежим.  — Но мы же можем попробовать!  — Да? — он язвительно сощурился. — Чтобы в случае провала бравые офицеры кэмпэйтай арестовали не только меня, но ещё и тебя, и всю твою семью? — Но ты же понимаешь, что я не стану писать на тебя донос? — Микаса сердито нахмурила брови, скрестив руки на груди. — Даже не думай об этом!  — Ты хочешь пожертвовать Наоми ради меня? — он вскинул одну бровь. — Нет, так не пойдёт, эта девушка не имеет никакого отношения к нам и не должна отвечать за мою невнимательность.  — Я ведь тоже была невнимательна, — Микаса горестно вздохнула и опустила взгляд. — Не могла подумать, что здесь поблизости живут твои бывшие сослуживцы, которые могут застать нас врасплох...  — Я должен был оберегать тебя, — сдвинув брови, Эрен посмотрел на неё исподлобья. — Не ты меня. Это была моя ответственность, с которой я не справился, и отвечать за это должен только я. — Я тебе не позволю, — проговорила Микаса, подняв глаза и неверяще глядя на него. Она вцепилась в его руку, притягивая к себе и прижимая к своей щеке.  — Мне всё равно осталось жить совсем недолго, — парень тяжело вздохнул, поворачиваясь к девушке. Большим пальцем он поймал крупную слезу, скатившуюся по её щеке. — Мы ведь оба понимали, что рано или поздно это произойдёт, нас бы в любом случае разлучили...  — Но я не хочу, чтобы это было так! — отчаянно воскликнула Микаса, и он притянул её к себе, нежно обнимая за плечи и утыкаясь носом в изгиб её шеи. Ужаснее всего было осознавать, что всё это можно было предотвратить — если бы только Эрен заподозрил Вебера в слежке, если бы только больше внимания уделил характеру Накамуры, который явно был мелочным и мстительным человеком, в чьих руках вращались власть и вседозволенность. Можно было вести себя куда осторожнее, не думать наивно, что всем на них плевать и помнить о том, что даже у стен есть уши. Почему-то мысль о том, что не стоило сближаться с Микасой, Эрен даже не рассматривал: чего бы это ему ни стоило, он бы никогда не отказался от неё. Но мало того, что под ударом оказалось ни в чём не повинная Наоми, Накамура теперь знал и об отце Микасы, и хотя посягнуть на дочь знатного года было бы весьма опрометчиво со стороны генерала, ей всё же грозила опасность.  Этой ночью Эрен почти не спал. Микаса, измучавшись от душевных мук, уснула его плече, и он разглядывал её лицо, словно пытаясь запомнить на всю жизнь. Он знал, что она не сдаст его, что будет бороться до последнего, но это была бессмысленная борьба, исход которой заранее был предрешён, и любые действия Микасы могли обернуться трагедией против неё.  — Пожалуйста, оставайся здесь, — попросила она утром, одевшись и собираясь уходить. — Я поговорю с мамой, мы что-нибудь обязательно придумаем.  — Я люблю тебя, — только и ответил Эрен и, обхватив её лицо руками, поцеловал с такой нежностью, словно всеми силами пытался раствориться в этом моменте.  — И я тебя очень люблю, — прошептала Микаса, когда он отстранился. Она обвила его шею руками, и он прижал девушку к себе, обнимая её за талию — так крепко, словно пытался стать с ней одним целым.  Микаса ещё не знала, но когда она покинула его дом, красным пятном юкаты удаляясь всё дальше и дальше из поля зрения Эрена, он вернулся в комнату и, поспешно одевшись, направился к выходу. Остановившись у зеркала, он небрежными движениями собрал волосы в пучок, вспоминая, как четыре месяца назад совершенно бесцельно бродил по ночным улицам Хиросимы, а затем вдруг встретил боевую госпожу, которая перевернула всю его жизнь.  Эрен всё ещё не знал, что случилось с его семьёй и как сейчас выглядит его родной дом, но знал, что есть Микаса — живая девушка, искренне любящая его и находящаяся теперь в страшной опасности. Он не смог спасти родных, даже переступив через свои принципы и отправившись на войну, но он всё ещё мог спасти Микасу, ставшую для него такой же близкий и родной. Именно поэтому, окинув прощальным взглядом дом, где они любили друг друга, Эрен произнёс: — Прощай, Микаса, — а затем вышел на улицу и, закрыв за собой дверь, направился в полицию.  Тем временем за тысячи километров от Хиросимы, из маленького американского городка, носящего название Уэндовер, на тренировочную миссию вылетел самолёт. Тогда ещё никто не знал, что через несколько дней командующий офицер Пол Тиббетс, которому передадут пилотирование этого самолёта, скажет написать на нём имя своей матери, и под иллюминатором появится надпись — «Enola Gay».