Миллиард чего-то

Сегодня Миллиарде отвлеклась от извечного сидения у пруда, к своему большому сожалению. Дул холодный ветер, солнце больше не грело камень — наступала осень. Нужно было сходить за тёплой накидкой в обветшалое, пустое жилище, которое и домом-то назвать язык не поворачивался. Миллиарде вздохнула, поднялась и пошла по знакомой протоптанной тропинке в деревню. Она уже внутренне сетовала, что скорее всего кого-нибудь встретит, и чувствовала, что эта встреча будет не из приятных. Так и оказалось: после того, как Миллиарде возвратилась из своего огромного жилища, заваленного кучей хлама, она увидела у крыльца высокую женщину с длинными волосами, спадающими каскадом. Она опиралась на посох, но делала это очень легко, будто совсем без усилий. Насмешливый взгляд встретился с безразличным. — Что тебе на этот раз нужно, Ноймонт? — без особого участия поинтересовалась Миллиарде. Она вышла на улицу, игнорируя её присутствие. — Так, поболтать хотела просто. Продолжить прежний разговор. — небрежно отозвалась она. — Тебе, наверное, тоже скучно. — Мне не бывает скучно. — Когда пытаешься топить в чём-либо груз прошлого и травм, не до скуки, да. Понимаю это как никто. У нас на самом деле много общего, Миллиарде. Увы и ах, заросла травой наша страна Муравия, а на плечи кидается век-волкодав. Миллиарде молча отвернулась и направилась по тропинке обратно к озеру. Ноймонт последовала за ней. Миллиарде не обернулась, но и не стала её прогонять: всё равно скоро сама отвяжется. — Ты не пробовала найти более удобный способ убить время? Или даже это лень? — спросила она всё с той же ироничной интонацией. — Буду я чем-то заниматься или нет — разницы никакой. Время одинаково идёт. Ноймонт то ли не нашла, что ответить, то ли не сочла это нужным. Зелёные листья уже начали опадать, и их пожухлая корочка хрустела у Ноймонт под ногами. Миллиарде шла тихо: этот навык, когда-то отточенный до совершенства, давно превратился в привычку и не пропал с течением времени. Наконец, перед ними открылся пруд, извечный пруд. Миллиарде успела досконально изучить каждую чёрточку его ландшафта; она могла бы воссоздать его в памяти без особых усилий, но Ноймонт сочла нужным прокомментировать: — Тут сегодня довольно красиво. Миллиарде снова промолчала. Она придержала края накидки и села. Ноймонт встала рядом. — Я бы хотела продолжить тему про занятия. Не только же убивать время, право слово. А как же благородная помощь другим и всё такое? — с усмешкой спросила Ноймонт. — Борьба за всё хорошее и против всего плохого. — Видела я таких борцов за справедливость. — скучающе отозвалась Миллиарде. — Была у меня такая подружка. Однажды она совершила самосуд над чиновником: он воровал из казны деньги, которые должны были идти на социальные выплаты. Так вот, знаешь, что с ней потом случилось? Отправилась валить лес далеко на Север. Ноймонт рассмеялась, как над остроумной шуткой. — Ах, мир несправедлив. — она картинно приложила руку к груди, будто в изумлении. — Зачем ты устраиваешь этот цирк? — нахмурилась Миллиарде. — В этом нет смысла. Кому как не тебе понимать. — У тебя кроме цинизма ничего нет. Зачем строишь из себя невесть кого? — Вообще-то есть, но я приберегла это для кое-кого другого. — Для Фрирен? — Да. Миллиарде вздохнула. Как ни крути, Фрирен всем казалась особенной, и все относились к ней иначе — хотели того или нет. — Хочешь, расскажу, чем мы различаемся? — продолжила Ноймонт. — Ты боец, твоя жизнь была заточена на войну и борьбу. Но все войны когда-нибудь заканчиваются. А наука безгранична. — И всё же ты сидишь на месте, как и я. — Мы с тобой не из тех, кто действует и своими действиями меняет мир. Я только наблюдательница. — Не равняй меня с собой. — Все мы тут — бесполезные куски прошлого, только и делаем, что влачим своё жалкое существование. — усмехнулась Ноймонт. — Ты ведь так считаешь? Это всем нам знакомо. Ты, вероятно, считаешь меня воином, но я учёная. Жаль, что вся наша лаборатория была уничтожена той бомбой — приходится обходиться самодельными инструментами… Впрочем, сейчас не об этом. Думаю, что ты точно не хочешь слушать ворчания старой бабки. Ты знаешь, как я получила свою травму? Мы с подругой были в разведке, она шла впереди меня. Она искала мины, но ошиблась и подорвалась. Я была сзади, поэтому мне только задело ногу. Дело было в тылу врага, а я почти не умела оказывать первую помощь. До сих пор удивляюсь, как я тогда смогла добраться до леса и скрыться там. Естественно, что нога, которую я закрепила веткой, срослась неправильно. — И зачем ты мне это рассказываешь? — Вся история — череда случайностей. Кто знает, стояла бы я сейчас перед тобой, если бы в тот день я пошла впереди вместо подруги. Если бы умерла от заражения крови, если бы меня нашёл враг… Мы очень часто приписываем себе достижения, когда на самом деле нашей жизнью правит слепой случай. Миллиарде ничего не ответила. — Зарождение жизни на нашей планете — тоже большая случайность. Эльфийские телескопы сканировали космос тысячелетия (пока не сломались, заржавели, заросли, или не были уничтожены войной, или пока их не разобрали на детали бродяги и ребятишки). И за эти долгие годы мы не обнаружили никаких признаков внеземной жизни. Удивительно, что ещё остались те, кто верит в существование внеземной жизни. Однако Вселенная не стала от этого менее огромной и бескрайней. Это меня в ней и… завораживает. Но я — лишь наблюдатель. Если кто-то и способен изменить её, то только не я. — И на что же тогда способна ты? — как бы копируя ироничный тон Ноймонт, спросила Миллиарде. — Я философ, а не первооткрыватель. Миру нужны и те и другие, только практика показывает, что первооткрыватели чаще гибнут, а философы выживают. В конечном счёте цивилизация приходит к тому, что остаются одни лишь философы. — Как остроумно. — Удивительно, что ты до сих помнишь такую замечательную вещь, как сарказм. Он многих спас, и, прошу заметить, спас куда эффективнее, чем любовь, добро и прочее. — Но остаётся-то всё равно пустота. — Как знать, как знать… — задумчиво протянула Ноймонт. — Ты говоришь, что ты философ. И почему же ты так решила? Я слышала о мнении среди людей, что это звание дают благодарные потомки уже после смерти, точно так же, как звание писателя или поэта. — Много ли надо, чтобы быть философом? Я просто слишком долго живу, чтобы полагаться на потомков. А вообще, не цепляйся к словам. Я много кем успела побывать: учёной, бойцом, наблюдательницей… — Я тоже. — И после всего в конце ты никто. И я тоже никто. Мы приходим в этот мир никем и уходим никем. Это довольно глубокомысленно, не находишь? — Я ещё жива. — Нет, ты уже мертва и сама это понимаешь. Миллиарде еле слышно вздохнула. Поверхность пруда выглядела полностью спокойной: ни единого порыва ветерка, ни плеска рыбы, даже жуки-водомерки не прыгали по ней, словно по твёрдой земле. Ноймонт немного постояла и ушла. Всё-таки отвязалась, как и предполагала Миллиарде.