ФЕВРАЛЬ

ФЕВРАЛЬ

Он уехал, и первое время я делал вид, что это просто перемещение тела в пространстве. Типа: человек взял сумку, сел, поехал, исчез за горизонтом. География. Логистика. Ничего личного. Я вообще люблю слова, которые звучат как папка на рабочем столе. "Логистика" - прямо идеально. Открыл - посмотрел - закрыл. Внутри всё сухо, аккуратно, никаких эмоций, только сроки и маршруты. Проблема в том, что внутри меня это не папка. Это дыра. И она не закрывается крестиком в правом верхнем углу. Сначала я пытался жить на автомате. Потому что автомат - это штука, которая спасает от себя. Ты встаёшь, делаешь кофе, ходишь на работу, разговариваешь с людьми, киваешь, улыбаешься, можешь даже шутить. Можешь даже убедить кого-то, что ты в порядке. И самое смешное - иногда на минуту убеждаешь себя. Пока не заходишь домой. Дом теперь стал местом, где воздух ведёт себя странно. Он как будто не держит форму. Всё то же: стены, свет, чайник, стол, вот эта бытовая нормальность. Но она стала декорацией, и ты это чувствуешь кожей. Как будто кто-то выключил важный фоновый звук, а ты только сейчас понял, что именно на нём у тебя держалась половина спокойствия. Я ставлю чайник. Всегда. Чайник у меня - универсальное средство от непонятного. Тревога? Чайник. Пустота? Чайник. Ощущение, что ты разваливаешься? Чайник. Вода кипит, значит жизнь продолжается. Очень научный метод. Вода кипит, жизнь продолжается, а мне всё равно хреново. Я честно пытался быть разумным. Говорил себе: "Ну да, людям свойственно уезжать. У всех свои планы. Никто никому не обязан". Я даже произносил это вслух, как заклинание. Примерно как "я не ревную, я просто уточняю". Работает ровно до первого пустого вечера. Потом началась привычка проверять телефон. Не потому что я жду спасения, нет. Я взрослый человек. Я просто... уточняю. Контроль ситуации. Аналитика. Меры предосторожности. Смешно, конечно. Я открываю мессенджер каждые пять минут, как идиот, и называю это аналитикой. Это как назвать похмелье "постпраздничной адаптацией". Суть не меняется, но звучит приличнее. Там ничего нет. И вот это "ничего" - оно тоже стало мебелью. Сначала оно било током. Потом я начал с ним жить, как с шумом от холодильника: раздражает, но вроде уже привычно. Но иногда, когда вечером всё стихает, этот шум становится главным. И ты понимаешь, что ты живёшь не в тишине, а в постоянном ожидании, которое не оправдывается. Я стараюсь не писать первым слишком часто. Не потому что мне не хочется - хочется так, что зубы сводит. А потому что я боюсь выглядеть жалким. Это у меня, видимо, базовая настройка: лучше умереть в гордости, чем попросить о простом. Я пишу что-то нейтральное. "Как ты там?" "Всё нормально?" Пара слов, без душных признаний, без "мне плохо". Потому что признаться - это значит отдать человеку в руки не только себя, но и своё настроение. А я не хочу. Я хочу держаться. Я хочу выглядеть... достойно. Достойно чего, я не знаю. Достойно одиночества, наверное. Призовой фонд - тишина и бессонница. Он отвечает коротко. Иногда. Без эпоса. Без "мне не хватает". Без "я скучаю". И я ловлю себя на том, что радуюсь этому, как дебил. Вот честно - как дебил. Две строчки на экране, а у меня внутри будто спичка зажглась, и я её прикрываю ладонями, чтобы не задуло. И тут же возникает второй голос: "Серьёзно? Ты радуешься двум словам? Ты что, собака, которую похвалили?" Да, собака. Принеси палку, получи "молодец". Очень взрослая история. Весна при этом приходит, как будто ей платят за оптимизм. Солнце светит, птицы устраивают свои концерты, воздух пахнет чем-то новым и бодрым. И это не вдохновляет. Это бесит. Потому что у меня внутри не весна. У меня внутри февраль, который не кончается. Такой серый, вязкий, без начала и конца. И когда снаружи всё "жизнь прекрасна", ты чувствуешь себя не просто грустным, а неправильно устроенным. Как будто ты бракованный. Я иногда ловлю себя на мысли, что хочу сказать вслух: "Да заткнитесь вы все". Птицам, солнцу, людям с их улыбками, даже деревьям. Но я не говорю. Потому что нормы. Потому что взрослость. Потому что потом ещё объясняй, почему ты материшься на берёзу. Хотя берёза, если честно, заслужила. Стоит такая белая, чистая, уверенная в себе. Ей хорошо. Она не ждёт сообщений. Иногда я вижу кого-то похожего. Походка, спина, жест. И сердце делает прыжок, как будто ему снова двадцать. Я ускоряю шаг. Я догоняю. И понимаю: не он. И вот тут меня накрывает не тоской даже, а каким-то тупым ощущением, что мир издевается. Не специально, конечно. Мир вообще не знает, что у меня внутри. Но ощущение именно такое: "Ага, держи, почти. Понюхай надежду. Теперь верни обратно". Я возвращаюсь домой и ощущаю себя дураком. Потому что взрослый человек не должен бегать за силуэтами. Взрослый человек должен заниматься делами, смотреть новости, ругаться на коммуналку, обсуждать курс валют. Взрослый человек должен быть занят. А я занят тем, что у меня внутри пустота. И это занятие без выходных. Я стал разговаривать с ним в голове. Это уже совсем красиво. Тут можно выдавать диплом "почётный псих". Я задаю ему вопросы мысленно, сам же на них отвечаю, сам же себя обесцениваю. У меня целый театр. Один актёр, один зритель, один критик. И все трое - я. И критик, конечно, самый громкий. Иногда я хочу написать ему всё. Не обвинение, не претензию, не "ты мне должен". Просто честно: "мне пусто". "мне не хватает". "я скучаю". "мне хреново". Но я не пишу. Потому что я боюсь услышать ровный ответ. Бояться ровного ответа - это вообще отдельный уровень унижения. Ты как будто уже заранее знаешь: твоя правда может удариться в чужую ровность и разбиться. А ещё есть грязная мысль, от которой хочется плеснуть себе в лицо холодной воды: я боюсь, что он привык без меня. Понимаешь? Я боюсь не того, что он уехал. Я боюсь, что ему нормально. Что у него там жизнь идёт, дела, люди, планы, новые привычки. Что он просыпается и не думает обо мне. Что его день не начинается с дырки. И вот это чувство - оно как кислота. Потому что ты вроде желаешь человеку хорошего, но внутри сидит обида: "Почему тебе можно, а мне нельзя?" И тут же стыд. Потому что это мелочно. Потому что это не красиво. Потому что это вообще не про любовь, а про эгоизм. Но я не буду врать. Оно есть. И оно мерзкое. И оно моё. Иногда меня накрывает такой безысходностью, что я не могу объяснить её даже себе. Это не "мне грустно". Это не "мне одиноко". Это как будто внутри включили серый фильтр и больше не выключают. Ты ходишь, говоришь, делаешь, а всё внутри звучит приглушённо, как будто ты под водой. Люди смеются, а ты слышишь это как через стенку. Тебе что-то рассказывают, а ты киваешь, потому что надо, но у тебя в голове один простой вопрос: "И что теперь?" И самое плохое - что нет ответа. Потому что "теперь" - это просто жить дальше. Без красивых слов, без "проработал", без "отпустил". Эти слова меня бесят. Они звучат как инструкция из дешёвого курса: "как стать счастливым за три шага". Я не стал счастливым. Я стал просто более привычным к пустоте. Пустота - она, зараза, приживается. Сначала она режет. Потом ты учишься обходить. Потом ставишь на неё кружку. Потом однажды ловишь себя на мысли: "Слушай, а сегодня я не думал о нём каждую секунду". И тут же пугаешься. Потому что боль становится частью связи. И когда боль чуть стихает, тебе кажется, что ты предаёшь. Как будто если тебе стало легче, значит тебе было не так важно. Это глупо. Я знаю, что глупо. Но мозг у меня старой закалки. Он любит страдать "по-настоящему". Он как будто считает: если не болит, значит не любил. И вот ты держишься за боль, как за доказательство. Доказательство чего? Того, что ты живой? Того, что ты умеешь привязываться? Того, что ты вообще способен на что-то, кроме работы и бытовых дел? И это тоже мерзко. Потому что получается, что ты зависишь от боли, как от источника смысла. А смысл, сука, должен быть где-то ещё. Я иногда пытаюсь его найти. В мелочах. В работе. В том, что получилось. В том, что кто-то улыбнулся. В том, что кофе вкусный. В том, что вечер тихий. В том, что мне удалось заснуть без прокрутки мыслей в голове. Иногда получается. На минуту. На две. А потом снова накрывает. И ты снова ставишь чайник. И снова смотришь на окно. И снова ловишь себя на том, что ждёшь. Ждёшь не сообщения даже. Ждёшь, что что-то щёлкнет внутри и станет легче. Как будто есть какая-то кнопка, которую ты просто ещё не нашёл. Кнопки нет. Есть только ты, твоя пустота и твоя идиотская привычка всё держать под контролем. И вот тут, наверное, самая честная часть - я понимаю, что он, может быть, не виноват. Он просто уехал. Он выбрал свою жизнь. И это нормально. Это даже правильно. А мне от этого не легче. Потому что правильность - не обезболивающее. Я могу сколько угодно быть справедливым, взрослым, понимающим. Но внутри всё равно есть этот тупой зверёк, который скребётся и говорит: "Вернись". И вот с этим зверьком я живу. Иногда я его кормлю самоиронией. Типа: "Ну давай, страдай красиво, герой. Сейчас ещё сравнишь свою тоску с космосом, а потом пойдёшь мыть посуду, которой нет". Иногда это даже смешно. Иногда это помогает дышать. Но иногда самоирония тоже не спасает. Она просто делает боль более переносимой, как таблетка, которая не лечит, но позволяет дотянуть до утра. И всё равно - утро приходит. Солнце светит. Птицы орут. Весна делает вид, что всё прекрасно. А я иду по улице и думаю: "Ну да. Прекрасно. Только внутри всё ещё пусто". И в какой-то момент я честно признаю себе: может быть, так и будет. Не потому что я слабый. Не потому что я "не отпустил". А потому что некоторые люди оставляют в тебе пространство. И пространство не заполняется другим человеком, другой работой, другой мыслью. Оно просто становится частью тебя, как лишняя комната, в которой никто не живёт, но ты всё равно иногда открываешь дверь и смотришь внутрь. И там темно. И тихо. И хочется закрыть. Но ты стоишь ещё секунду. Потому что это - твоё. Потому что это - память. Потому что это - след. И ты уходишь на кухню. Ставишь чайник. И живёшь дальше. Не потому что хочется. А потому что вариантов нет. И, если уж совсем честно, иногда именно это и держит - не надежда, не смысл, не светлое будущее, а простая упрямая привычка: дожить до завтра. А завтра, зараза, всё равно наступит.