Разбуди мою тьму

      Главный зал западного храма Матери гудел, будто встревоженный улей. Тысячи свечей плясали свой безумный, ликующий танец: их огоньки то взмывали вверх, подчиняясь быстрой мелодии, то падали вниз, вычерчивая в воздухе замысловатые тени. В этом свете сновали истинные хозяева вечера — демоны, дети Бездны. Они чувствовали себя как рыбы в воде: громко переговаривались, занимали места за столами вдоль стен, тяжёлыми взглядами ощупывая толпу воспитанниц.              Девушки вились вокруг них уже который час, точно мотыльки вблизи раскалённых углей. Идея стать супругой даже самого захудалого гурда казалась спасением — всяко лучше, чем дом наслаждений с его шёлковыми простынями. Поэтому воспитанницы старались: звонкий смех лился рекой, кубки с вином наполнялись до краёв, а ресницы хлопали так часто, что, чудилось, могли поднять вихрь посреди зала.              Наставница, словно коршун, нависала над ними, цепким взглядом выхватывая любую оплошность. Сегодня решалась не только судьба девушек, но и состоятельность храма на ближайшее время. Чем выше взлетят ставки на аукционе, тем сытнее будет зима. И чем быстрее закончится этот фарс с церемониями, чем скорее они дадут Железный обет и попытают удачу даровать жизнь арием… тем быстрее удастся забыть о чудовищах, что скалятся из темноты за стенами этого праздника жизни.              Но в головах самих воспитанниц теплились и другие мечты. Самые дерзкие из них украдкой думали о сегинах — неприступных командующих. Шанс привлечь их внимание был призрачен, почти ничтожен, но сама мысль об этом дарила то особое, пьянящее чувство, когда за обыденностью угадывается возможность иного будущего — если не счастливого, то хотя бы безбедного.              Однако сегодня всё это было лишь рябью на воде. Настоящая буря, беззвучная и тяжёлая, зародилась в тот миг, когда в зал вошли двое.              Никто не осмеливался поднять на них взор. Остальные демоны притихли, а свечи перестали так яростно плясать. Двое наследников королевского рода заняли центральный стол, и пространство вокруг них заискрилось, разгоняя всеобщий жар вечера. Данте и Савьер не произнесли ни слова, не выказали ни интереса, ни скуки, но сам факт их присутствия расколол ночь Лилит на «до» и «после». Отныне зал существовал только как декорация вокруг наследников, а судьбы всех остальных — демонов, наставницы и трепещущих девушек — превратились в пыль, танцующую в лучах их величия.              Впрочем, время здесь текло иначе. Уже через десяток минут оцепенение, сковавшее зал, начало рассеиваться — слишком сильным было предвкушение предстоящего торга и веселья. Демоны никогда не умели долго хранить почтительное молчание — их натура требовала шума, обсуждений и оценок. Сначала робко, а затем всё громче они вновь принялись перемывать кости всему вокруг: безупречности королевской семьи, щедрости храма Матери, разливавшего вино рекой, и, конечно, прикидывали, кто же сегодня сорвёт самый красивый цветок в этом благоухающем саду.              Девушки, хоть и пытались сохранять остатки приличия, оказались не лучше. Их шёпот перерос в оживлённый разговор, а затем и в едва сдерживаемые споры. Глаза горели азартом, когда они исподлобья оценивали шансы соперниц. Кто удостоится чести подойти настолько близко к центру зала, насколько это вообще дозволено? Рискнёт ли хоть одна из них?              Данте наблюдал за этим с отстранённым спокойствием. Подобострастие никогда его не трогало и уж тем более не доставляло удовольствия — скорее утомляло. Он сидел неподвижно, и только лёгкое постукивание пальца по столу выдавало, что мыслями саар далеко отсюда.              Савьер же, напротив, словно довольный сытый кот, откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и откровенно изучал собравшихся. Настроение его по-прежнему оставалось скучающим, что читалось в ленивом прищуре и расслабленной позе, но стоило взгляду зацепиться за чью-то робость, будь то потупившаяся воспитанница или учтиво замерший гурда, как в этой лени проявлялось нечто хищное. Взгляд перескакивал с одного лица на другое, скользил по фигурам, задерживался на изгибах шеи и линиях плеч, но всякий раз убегал, не находя главного. Савьер будто перекладывал дорогой, но бесконечно скучный товар, надеясь наткнуться на единственную вещь, ради которой захочется прервать сладкую дремоту.              — Нашёл что-то интересное? — Спросил Данте скорее из светской обязанности, чем из искреннего любопытства, делая одолжение ритуалу беседы.              Савьер мотнул головой, растрепав и без того небрежно уложенные светлые пряди и издал короткий то ли смешок, то ли цоканье. Губы тронула лёгкая гримаса, исказившая красивые черты.              — Нет, — бросил он. — И вряд ли найду.              В этой фразе чувствовалось столько пресыщенности и холёного равнодушия, что даже сидящий напротив Данте едва заметно повёл бровью. Впрочем, саар мигом утратил к разговору всякий интерес, возвращаясь к созерцанию огней. Савьер же вновь принялся скользить взглядом по залу.              Наставница не стала томить собравшихся. Она выплыла на помост стремительно, будто боялась, что пауза даст гостям возможность уйти или, того хуже, потерять желание участвовать. Речь полилась о великом сожалении людей, об их вечном долге перед демонами за дарованное спасение и о том, что все они здесь сегодня собрались лишь ради одной благородной цели — воздать должное. Многие присутствующие давно уже потеряли нить повествования, настолько заученными до дыр были эти фразы. Да и демонов интересовал отнюдь не лепет наставницы.              Первой на аукцион вышла Равенна. Красота этой девушки была столь же непомерной, сколь и её самолюбие. Она ступала по помосту, точно королева, вышагивающая в тронном зале. Гурда, сидевшие в первых рядах, среагировали мгновенно. Они вскакивали с мест, перебивая друг друга, выкрикивали хриплыми голосами: сто, двести, пятьсот золотых! Каждый из них был совсем не прочь обзавестись такой воспитанницей — статусной, прекрасной, способной украсить собой любое жилище, но сама Равенна лишь кривила губы, недовольная суммами и теми, кто их осмеливался называть. Её оценивали, как нечто необычное, но девушке, видимо, хотелось слышать в этих выкриках большее преклонение. Торг набирал обороты, ставки росли, и вдруг…              — Две луны, — прозвучал ровный, уверенный голос.              Данте даже не повысил тона, обозначив сумму, и зал выдохнул, будто из него махом вышибли весь воздух, вместе с возможностью участвовать. Все остальные разумно решили молчать. Все, кроме одного.              — Три, — лениво повысил ставку Савьер.              Равенна замерла, переводя взгляд с одного брата на другого. В глазах воспитанницы тут же заискрилось торжество. Неужели они будут биться за неё? Неужели она та, ради кого будут соревноваться два наследника?              Но Савьеру не нужна была Равенна. Честно говоря, тщеславие девушки даже за этот короткий промежуток времени успело надоесть ему. Савьер, к тому же, был бы и не прочь сбить с неё эту спесь, просто забавы ради, но сейчас его интересовало другое. Данте. Насколько далеко тот готов зайти? За что или за кого он готов бороться на самом деле?              — Десять лун, — ответил Данте, даже не взглянув в сторону брата.              Младший наследник довольно улыбнулся. Широко, открыто, как ребёнок, получивший долгожданное развлечение. Он вновь откинулся на спинку кресла и демонстративно сложил руки на груди. Поднимать ставку не стал. Проверка пройдена. Данте готов переплачивать за красивых кукол. Забавно.              Равенна сошла с помоста явно воодушевлённая своим мнимым величием. Плыла по залу, ловя завистливые взгляды девушек, так и не поняв, что была всего лишь пешкой в чужой игре.              Воспитанницы потянулись вереницей. Одна, вторая, третья. Наставница щебетала про «прекрасных рукодельниц», «замечательных красавиц» и «скромных хозяюшек». Гурда поднимали ставки, иногда переругивались, но прежде пережитого ажиотажа уже не возникало.              Фран появилась едва ли не последней, когда терпение у присутствующих уже начало иссякать, а вино в кубках — заканчиваться. Когда её вывели, в зале повисла короткая, недоумённая тишина.              Девушка была… необычной. Фарфорово-белая кожа, почти прозрачная, сквозь которую, казалось, можно разглядеть ток крови. И волосы — такие же белые, струящиеся, обрамляющие нежное, миловидное лицо, словно сотканное из лунного света и утреннего тумана. Почти все демоны, окинув её равнодушным взглядом, тут же отвели глаза — слишком бледная, тихая и застенчивая. Она стояла на помосте, будто вот-вот готовая рухнуть в обморок от страха: плечи ссутулены, пальцы нервно заламываются за спиной, взгляд опущен к носкам собственных туфель.              Но что-то совершенно не сходилось.              Савьер, до этого момента увлечённо изучавший потолок, вдруг задумался. Он улавливал нечто, глубоко скрытое в этой девушке. Возможно, это его наскучивший пыл уже начал рисовать миражи, возможно, игра воображения… Но сквозь робко прикрытые веки, сквозь опущенный взор и всю эту показную хрупкость можно было угадать… Тьму.              Она, бесспорно, жила в каждом, но эта была другой. Не той, что даётся по праву рождения, а той, что взращивается годами благодаря боли и запретным мыслям. Тьма, спрессованная до состояния алмаза, и Савьер вдруг отчётливо понял: если эту оболочку разбить и выпустить наружу то, что спит внутри… Если разбудить, развратить и заполнить её душу настоящим хаосом… может получиться нечто грандиозное. Опасное. Его.              Тем временем торг вяло покачивался на мелких волнах.              — Пятьдесят золотых, — едва слышно бросил гурда, стоявший чуть позади младшего наследника, скорее чтобы обозначить присутствие, чем из реального интереса.              — Сто, — откликнулся другой, шутки ради повышая ставку ровно вдвое.              Цена поползла вверх медленно и нехотя. Сто пятьдесят, двести, двести пятьдесят… Но в голосах не чувствовалось страсти, скорее азарт ради азарта и игра на автомате. Девушка на помосте даже не решалась смотреть на мужчин, только пальцы за спиной заламывались всё отчаяннее, выдавая нервное напряжение.              — Пять лун, — прозвучало привычно насмешливо, но без тени сомнения.              Фран вздрогнула, будто от удара. Ресницы взметнулись вверх, и она впервые за весь вечер подняла взгляд на зал. Серые, почти прозрачные глаза распахнулись широко-широко, показывая такой неподдельный ужас, что у любого другого сердце сжалось бы от жалости. Савьер лениво приподнял руку, подтверждая ставку.              Впрочем, даже если бы Савьер назвал пять золотых, а не пять лун, никто бы не решился перечить наследнику. Да и такая сумма обрубала любые поползновения на корню. Гурда переглядывались, пожимали плечами, не имея ни малейшего желания или возможности соревноваться с королевской кровью.              Фран стояла на помосте, едва шевеля губами в непонимании. Почему он? Зачем? Что младший наследник задумал?              Савьер же мысленно просчитывал варианты. Возможно, он решил проверить свою догадку просто от скуки, которой был пропитан каждый его вздох в последние годы. А может, просто знал, что даже если его догадка окажется ложной, даже если эта фарфоровая кукла разобьётся при первом же столкновении с реальностью… её случайная гибель, произошедшая, конечно же, не от его рук, не вызовет вопросов. Железный обет разорвётся, и он вновь станет свободен.              Пять лун за дрожащую девушку с затравленным взглядом. Глупо? Возможно. Но вопрос сейчас был лишь в том, сколько слоёв страха придётся содрать, прежде чем добраться до сути.              

***

             Даже стоять под этим взглядом казалось испытанием, граничащим с пыткой. Острый, изучающий, пронзающий насквозь он будто вскрывал кожу, заглядывая туда, куда не положено проникать никому.              О младшем наследнике ходила дурная слава, и Фран слышала её обрывки ещё в храме, за плотно закрытыми дверями дортуаров. Сколько бы красоты ни было в его лице, сколько бы совершенства ни точили его черты, все знали: руки этого мужчины по локоть в крови. Савьер был безжалостен к наглаутам, строг к гурдам и даже на секунду представить, что этот демон способен на нежность, казалось сродни той отчаянной глупости, с помощью которой слабые пытаются перекрыть собственный, не утихающий ни на миг страх перед сильными.              Железный обет, данный утром, тоже не успокаивал. Брак, скреплённый клятвой, защищал её от посягательств, но кто даст гарантию, что Савьеру не надоест? Или что когтистые лапы проклятия не настигнут её?              Лёгкое платье, предписанное правилами ритуала, всё ещё оставалось на девушке. Тончайшая ткань, струящаяся по фигуре. Плечи, шея и лицо были увиты цепочками, открывающими мужскому взору всю хрупкость и беззащитность тела. И Савьер пользовался возможностью. Наслаждался. Стоял в нескольких шагах от Фран, склонив голову набок, будто пытаясь рассмотреть жемчужину под разными углами света, оценить игру бликов на её поверхности и найти изъян, скрытый от посторонних глаз.              Савьер шагнул вперёд, тут же уловив робкую попытку девушки отступить. Фран наткнулась спиной на стол, позади звякнули опрокинутые кубки, и она мигом зажмурилась в ужасе. Сейчас последует наказание. Сейчас этот холодный взгляд сощурится, и Савьер непременно отчитает её за неуклюжесть, за то, что вообще посмела шелохнуться.              Но ничего не произошло.              Савьер, в отличие от наставницы, которая непременно сорвалась бы на крик при малейшей возможности, будто и не заметил звона металла. Его лицо, как и взгляд не изменился. Он сделал ещё один шаг. Потом ещё.              Прохладные пальцы коснулись её подбородка, и Фран, повинуясь безмолвному приказу, подняла голову. Распахнула глаза и снова утонула в его взгляде — всё таком же пытливом и ненасытном.              — Не стоит бояться своего люмина.              Голос… Он пробирался под кожу, опутывал тело точно щупальца, проникая в самые потаённые уголки сознания. Возможно, тому виной было несвойственное Савьеру спокойствие. Или, быть может, через простую фразу сквозила сила его истинной сущности, что заставляла трепетать даже видавших всякое демонов. Фран не могла разгадать. Она вообще перестала соображать, утратив способность мыслить рационально с той секунды, как они оказались вдвоём в этой комнате.              Савьер наклонился ближе. Фран сглотнула и потупила взор, который тут же предательски спустился по его торсу. Тёмная ткань, обтягивающая плечи, спину и руки, не скрывала того, насколько он был хорошо сложен. Каждый мускул угадывался под тонким материалом, а металлические накладки-полосы, пролегающие от талии до груди, и вовсе не позволяли фантазии разгуляться. Они сами предоставляли всё, что только можно было увидеть, обжигая взгляд холодным блеском и манящим теплом мужского тела.              Фран, сама того не заметив, задержала дыхание. Ей хотелось выпустить разгорячённый воздух из лёгких, но страх брал над девушкой верх. Савьер потянулся к небольшой шкатулке, стоявшей на краю стола, и извлёк оттуда ажурную ленту. Пропустил сквозь пальцы, будто проверяя, насколько тонко кружево и сколько света оно способно задержать. Чёрное, витиеватое, с мелким узором, напоминающим паучью сеть.              Не спрашивая разрешения, он потянулся к её голове и одним движением снял мешающие украшения. Цепочки звякнули, упали на пол, и Фран на секунду замерла в растерянности. Рот приоткрылся сам собой, готовый выдохнуть протест, но слова застряли в горле, так и оставшись непроизнесёнными.              Лента легла на глаза. Мир померк, погрузился в смутную полутьму. Сквозь витиеватый узор кружева пробивались лишь отдельные блики света — размытые, танцующие где-то на периферии. Она слышала собственное слишком частое дыхание. Замечала, как где-то вдалеке слышен гул замка, но всё это постепенно меркло.              Фран вытянулась в струну, понимая: всё, что будет дальше, зависит только от него. Она в его руках. Буквально.              Ладони уверенно легли на талию. Фран даже ахнуть не успела, как мир качнулся, и вот она уже сидит на деревянной поверхности стола, о который упиралась всего минуту назад. Мужские пальцы вновь коснулись лица, очертили подбородок, скользнули по шее и задержались на плечах, пуская за собой беспорядочное нашествие мурашек.              Только в этот миг Фран поняла, зачем понадобилось это кружево на глазах.              Чувства, и без того обострённые его близостью, сейчас сходили с ума. Они били тревогу, захлёбывались паникой, но одновременно с этим тонули в чужой, всепоглощающей власти. Девушка не видела его лица, не могла предугадать следующее движение, и от этого каждое становилось разящим наповал. Фран была слепа и открыта. Беззащитна и обнажена до последнего нерва.              Горячее дыхание опалило нежную кожу шеи. Фран непроизвольно запрокинула голову, открываясь и краем затуманенного сознания улавливая его полуулыбку. Наивно полагая, что не сделай она этого, Савьер бы не получил того, что хотел.              Губы легко коснулись мочки уха. Спустились ниже, туда, где начинается изгиб плеча, почти сразу даря укус. Короткий, резкий, заставивший её выдохнуть сквозь стиснутые зубы. Следом — невинная ласка, будто секунду назад ничего не было, однако зубы смыкались вновь и вновь, всё чаще сменяя поцелуи, не позволяя привыкнуть или забыть это жгучее чувство. Алеющая дорожка пролегла от ключицы, теряясь где-то под подбородком, и Савьер, отстранившись на мгновение, принялся любоваться делом своих рук.              Он видел, как губы девушки открылись в немой просьбе и как часто вздымается её грудь под тонкой тканью платья. Замечал, что вторя его искусству, на фарфоровой коже щёк проступает не менее яркий румянец и это зрелище начало лишать остатков самообладания уже не только её. Если Фран тонула в ощущениях, Савьер, кажется, наоборот черпал в них силу.              Левая рука зарылась в белые пряди, слегка оттягивая голову назад. Мягкость его губ, так контрастировавшая с терзающим поцелуем, распаляла желание, что разрастающимся комком стягивалось внизу живота. Он наставлял на правильный путь, доселе запретный, неведомый, сметая малейшую возможность выплыть её прежней робости на поверхность. Там, где его губы — там жизнь. Там, где его руки — там истина.              Правая ладонь тем временем очертила рёбра, сминая столь мешающую сейчас ткань на талии. Фран млела от этих касаний, поражаясь тому, как чутко и самовольно её тело отзывается на этого мужчину. Оно знало то, чего не знал разум, и уже сделало выбор.              Фран стыдливо попыталась плотнее стиснуть колени, но между ними вдруг оказалась ладонь. Не имея ни желания, ни возможности сопротивляться, девушка ослабила напряжение. Выдохнула. С головой отдалась чувствам.              Ладонь поползла выше, вырисовывая на внутренней стороне бедра томительные круги и беспощадно задирая лёгкую ткань юбки. Он ослабил хватку на волосах, но продолжал эту сладкую пытку — то покусывал припухшие губы, то проводил по ним языком, дразня, заставляя тянуться за новой лаской. Одновременно с этим принялся за ленты на спине, рвал их безжалостно, освобождая от платья. Ткань скользнула по телу вниз, обнажая кожу, позволяя прохладному воздуху и жару его ладоней властвовать над ней.              Рука Савьера, прежде лежавшая на ноге, обхватила женское бедро, нетерпеливо подтягивая ближе к краю, наконец-то позволяя себе ту долю спешки, которую он так долго сдерживал.              С губ Фран сорвался тихий стон. Она уже не ведала, что творит. Разум отключился, руки сами собой упёрлись в грудь мужчины, изучая, цепляясь за него в плывущей реальности. Савьер довольно и хрипло рассмеялся ей в губы, когда женские пальцы сперва робко, а после всё увереннее заскользили по разгорячённой коже, прикрытой тонкими стальными накладками. Металл холодил, а под ним бушевал жар. Вдруг нестерпимо захотелось содрать эти пластины, добраться до живого, настоящего, но рука, повинуясь иному плану, поползла ниже. Коснулась внутренней стороны мужского бедра, повторяя его собственную тактику.              Фран исступлённо мечтала, чтобы желание, затуманившее её разум, окутало и его. Чтобы Савьер потерял контроль так же, как потеряла она и чтобы эта проклятая власть стала обоюдной.              Поглаживания сместились, стали смелее, крадя теперь уже его тяжёлый и сдавленный выдох. Первый звук, доказавший: он живой. Савьер тоже чувствует и так же находится на грани.              Мужчина шагнул между её бёдер и, подхватив податливое нагое тело на руки, легко пересёк комнату. Фран только и успела, что прижаться к его груди, вдыхая терпкий запах разгорячённой кожи.              Кровать приняла их мягко. Савьер сел на край, но Фран не отпустил, оставил на собственных коленях, лицом к себе, наслаждаясь видом. На миг оторвавшись от поцелуя, тут же принялся прокладывать новую дорожку от ключиц вниз, к груди. Движения губ и языка иногда сменялись пальцами сжимающими то нежно, то требовательно.              Фран, задыхаясь, пыталась расстегнуть его одеяние. Пальцы путались в застёжках, соскальзывали с металла, не слушались. Глупо было бы надеяться, что в таком состоянии, дрожа и запрокидывая голову, чтобы прильнуть к нему ближе, она сможет справиться. Савьер, хмыкнув чему-то своему, мягко уложил её на спину.              Одежда с мужчины исчезла. В одно мгновение Савьер уже нависал над Фран, опираясь на одну руку у её головы, а другой, скользя по влажной, разгорячённой коже, мучительно вырисовывал узоры меж бёдер.              Фран извивалась. Выгибала спину, вжимаясь в его ладонь, ловя ртом воздух, которого вечно не хватало. Белые пряди разметались по тёмной ткани покрывала, почти пугающе светлые на этом фоне.              Савьер завёл её ноги себе за спину, устраиваясь удобнее, и наклонился ниже. Провёл носом по изящной линии шеи, вдохнул глубоко, шумно, будто пытался надышаться ею впрок. Аромат женского тела — возбуждённого и жаждущего — ударил в голову крепче любого вина.              Первые движения были обманчиво спокойными. Аккуратными, почти бережными, словно он давал ей время привыкнуть и приспособиться. Но Фран чувствовала: надолго его терпения не хватит.              Вскоре ритм действительно сбился, стал хаотичным и глубоким. Когда Савьер всё же стянул ленту, лишь единожды ей удалось заглянуть в его глаза, навек сохраняя образ в памяти. Прежде светлые, сейчас они были затянуты тёмной, мутной вуалью жажды и желания.              Савьер подхватил её, одним движением вновь усаживая на свои бёдра. Приподнял, показывая, как нужно двигаться, и слегка откинулся назад, опираясь на свободную руку, чтобы облегчить задачу. Предоставляя ей власть и впуская в свою игру.              Фран больше не желала быть робкой воспитанницей. Она отдавала люмину то, что принадлежало ему по праву, но вкладывала в это нечто своё. То нежно касалась губами его шеи, то оцарапывала спину ногтями, оставляя алые полосы. Приподнималась и опускалась, разливая по их сплетённым телам тягучую, сладостную истому в преддверии желанного финала.              И чем чаще его дыхание срывалось на прерывистый полустон, чем нетерпеливее он подавался навстречу и крепче обвивал пальцами её бедро — тем ненасытнее становилась Фран. Видеть младшего наследника таким, потерявшим контроль и охваченным страстью, было высшей похвалой, о которой она только могла мечтать.              Будто сорвав с себя последние оковы, Савьер обхватил её шею, притягивая ближе и заставляя их бёдра соприкасаться всё чаще и быстрее. Несколько глубоких, особенно жадных толчков и все ощущения слились в одно, разрывающее сознание на мириады сверкающих осколков.              Фран выгнулась, беззвучно вскрикнув, полностью потеряв связь с этим миром. Рваное дыхание слетало с женских губ часто, вызывая у демона новую, не менее довольную улыбку. Савьеру буквально пришлось подхватить ослабевшее тело, крепче прижимая к себе и не давая упасть. Лёгкая дрожь, пульсацией прокатившаяся по телам, никак не желала затихать. Он вновь приподнял её лицо за подбородок, требуя поцелуй, сплетая языки в ленивом танце благодарности и насыщения.              Они застыли так на долгие минуты, будто не желая разрывать связавшую их нить. Почти нехотя положив девушку, демон всё же лег рядом. Лёгкие поглаживания, отпустившая из своих оков страсть и ровное дыхание позволили Савьеру вскоре погрузиться в сон. Он не оставлял её даже тогда — рука так и лежала на талии, притягивая ближе, будто во власти ночи Савьер продолжал заявлять: ты моя. Ты останешься рядом.              Фран лежала неподвижно, боясь дышать слишком громко. Украдкой поглядывала на его лицо, теперь уже поистине спокойное и расслабленное без этого хищного прищура. Осторожно касалась волос, спадающих на лоб, убирала пряди, запоминая каждую чёрточку. Голова покоилась на его плече, и это было… правильно. Настолько, что хотелось плакать.              Как долго такая жизнь может продлиться, Фран не знала. Будет ли его удовлетворение иссякать, уступая место скуке, она тоже не ведала. Возможно, если получится даровать жизнь арием, судьба сжалится. Возможно, тогда её место рядом с ним станет чуть прочнее и реальнее.              Но одно Фран понимала точно.              Она никогда не расскажет ему о проклятии Безымянного, на которое её обрекла бывшая подруга. Ни слова о кошмарах, что посещают Фран всё чаще. Эта тайна останется за семью печатями, спрятанная так глубоко, как только возможно.              Ведь если она всё-таки попала в сказку, о которой шепчутся по углам девушки из храма Матери, мечтая о несбыточном спокойствии, то Фран желала одного. Чтобы конец у этой истории был счастливым.