Помидор

«Смысл жизни — оставить после себя что-то хорошее». Наверное, так и есть. Хотя я долго этого не понимал. Не каждый способен почувствовать чужую боль, словно бы свою. Но я научился. Поздно, но научился. В мою руку вцепилась чья-то крошечная липкая ладошка и потянула вперёд к карусели с красивыми лошадками. Они кружились, глупые и яркие, под дурацкую, назойливую музыку. Она сияла, заливаясь смехом, а я просто стоял рядом. В тот день нас просто выставили из дома, чтобы мы не мешали «им». Мы гуляли… точнее, нам пришлось. «Главный смысл — защитить своих».  Верно. Не надо спасать весь мир. Достаточно прикрыть собой одного-единственного дорогого тебе человека и стать его живым щитом. На самом деле это проще, чем кажется. Страх отступает, когда на кону не твоя шкура. Я помню тот удар. Отчётливо, как будто это было вчера. Отец, сизый от злости и дешёвого алкоголя, уже занёс свою тяжёлую и жилистую руку над сжавшейся в комок Васиной фигуркой. Он орал что-то невнятное, срываясь на хрип. И, кажется, я даже не подумал. Просто шагнул вперёд, подставил свою щёку. Удар был тяжёлым и горячим. Мир на миг пропал, растворился в белой, звонкой вспышке, а потом вернулся с резкой, раздирающей челюсть болью и гулом в ушах. Я отлетел к стене, ударился спиной и скользнул на пол. Щека горела так, будто её прижали к раскалённой плите, а во рту был вкус железа. Она тут же оказалась рядом, вся в слезах и соплях, и прижала свои горячие, липкие от слёз ладони к моему лицу. — Прости, прости, прости… Это я виновата…  Отец что-то хрипел, брызгая слюной, и выгнал нас на лестничную клетку. Там вечно пахло кошачьей мочой, сыростью и пылью, и было холодно. Мы сидели на холодных бетонных ступеньках, прижавшись друг к другу, пока за дверью не стихли его крики и не повисла гробовая тишина. Пожалел ли я? Ни капли. Даже сквозь боль и унижение, сквозь горьковатый привкус крови на языке, я чувствовал облегчение. Я был счастлив, что смог. Я смог защитить её. Мою семью. Мою Ваську. «Только тот, кто перестал искать смысл, начинает по-настоящему жить».  Чушь. Без смысла это просто существование.  А потом она поступила в музыкальную школу. Мы сидели на кухне в нашей старой двушке, пахло чаем и только что распечатанными нотами. Она смеялась, обнимала меня, даже от радости начала наигрывать что-то на старом, расстроенном фортепиано, доставшемся от прежних хозяев. Мы даже пригласили Марию Степановну, продавца этой квартиры, чтобы отметить этот день. Я купил торт «Наполеон». Мы ели и радовались. Вот он, казалось тогда, настоящий смысл. Тихое, простое счастье.  Жизнь шла своим чередом. Я стал логистом. Не мечта, конечно. После 9-ти классов я кое-как поступил на бюджет в колледж, отучился год и бросил, когда подвернулась работа на складе. Грязная, монотонная, но денежная. Потом стал экспедитором, потом немного вник в документооборот. Работа, которая не требовала блестящего ума, но давала стабильность. Я был рад, что смог оплатить её учёбу, купить приличную одёжку, чтобы она не мёрзла зимой. Сестра училась, росла, хорошела на глазах. Каждый вечер мы прогуливались по парку… и держались за руки. Она рассказывала о своих делах, мечтах, пустяках, а я слушал, кивал, и внутри сквозила странная, отцовская гордость за неё.  Пока однажды всё не рухнуло. Я шёл домой поздно вечером. Мы утром с Васей поссорились из-за какой-то ерунды, поэтому настроение было паршивое. В руке я держал букет её любимых хризантем, дабы извиниться, но… чего-то сердце не могло стоять на месте. Я что-то чувствовал. Словно что-то не так… Завибрировал телефон в правом кармане. Запихнув цветы под мышку, я нервно дрожавшей рукой достал из кармана мобильник. Взглянул… незнакомый номер. Я прикусил губу и нажал на вызов. Послышались гудки, затем монотонный голос. — Господин Домбаев? Я замолк на секунду, сглотнув слюну.  — Я, — выдавил я, и мой собственный голос казался чужим и тяжёлым.  — Ваша сестра, Василиса Сергеевна Домбаева, была сегодня обнаружена без признаков жизни в парке «Зелёные холмы». Просим вас явиться для опознания и… Руки начали дрожать так, что телефон едва не выскользнул из пальцев. Я выронил букет. Яркие белые головки хризантем шлёпнулись в грязную осеннюю лужу, расплескав чёрную воду. Я не смог её уберечь. Я… подвёл её. Дни после превратились в одно сплошное, тягучее мучение. Белые стены, запах хлорки и формалина, чужие, уставшие лица. Я помню спокойное… нет. Не спокойное. Мёртвое лицо сестры в морге, под холодным светом ламп. Оно казалось восковым, ненастоящим, кукольным… На опознании я много раз пытался заставить себя прикоснуться к её щеке, убрать со лба выбившуюся прядь… но не смог. Рука не поднималась. Внутри всё кричало, что это не она, что это ошибка… Но это была она. Моя Вася. Тогда, в тот самый миг, сквозь толщу отчаяния, во мне что-то щёлкнуло. Замкнулось, как выключатель. Вся боль, всё горе, вся беспомощность сжались в одну твёрдую точку. Я твёрдо, без тени сомнения, решил найти того, кто это сделал. Поймать. И наконец заставить ответить. Но мне, как оказалось, даже не пришлось особо искать. Василиса… моя умница, моя отважная девочка… она сама помогла. Не случайно. Как позже выяснилось на следствии, она специально старалась попасть в поле зрения камер уличного наблюдения в тот роковой вечер. А под ногтями… под её ногтями нашли задранную кожу. ДНК. Виновника нашли. Им оказался Андрей Викторович Кривошеин, 37-летний затворник, живший в хрущёвке с матерью-инвалидом. Серийный маньяк. На его счету, как выяснилось, было 14 дел. Таких же молодых девушку от 19 до 32 лет.    Начался суд, вернее, его бесконечная подготовка. Меня кормили завтраками: «Рано ещё, господин Домбаев», «Следователь занят», «Вам сообщат». Я звонил каждый божий день. Ходил. Мне вежливо, но твёрдо отказывали на свидание с ним. В какой-то момент я решил действовать сам. Просто прийти и увидеть. Заглянуть в глаза тому, кто уничтожил во мне последнюю частичку надежды, и спросить всего лишь один-единственный вопрос: «Зачем?» Подъезд СИЗО был серым, безликим, как все подобные места. Я подошёл к будке охраны, чувствуя, как ноги стали ватными, а в груди колотилось что-то тяжёлое и горячее. — Так, стойте, молодой человек… — из будки вышел уставший, немолодой уже мужчина в форме. Его лицо ничего не выражало. — Здравствуйте, я… родственник потерпевшей по делу Кривошеина. Мне нужно… уточнить кое-какие детали для подачи гражданского иска. Мне сказали, можно уточнить здесь, — соврал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Охранник томно вздохнул, будто такие, как я, были его ежедневной рутиной, и возвратился в свою будку, наклонившись к старому стационарному телефону. Это было странно, ведь в век «мобильников» звонить по такому аппарату... сомнительно. Я ждал, вжимаясь спиной в холодную стену, и каждая секунда тянулась как час. Он что-то пробормотал в трубку, спрашивал про Андрея Кривошеина… и уже через несколько секунд его сонное, равнодушное лицо изменилось. Появилась лёгкая трещина, что-то вроде растерянности или досады. Я взглотнул, ощутив, как по спине пробежали холодные мурашки. Я знал. Я почувствовал, что что-то не так. Мужчина повернулся ко мне, отойдя от телефона, и его лицо теперь было серьёзным, даже каким-то официальным. — Уважаемый, — начал он, тщательно подбирая слова. — Вам… не сообщили?  Я молчал, не в силах выдавить ни звука.  — Тело подозреваемого в серии убийств Кривошеина Андрея Викторовича было обнаружено в камере следственного изолятора сегодня утром… Самоубийство. Виселица из простыней. Приносим соболезнования. Я застыл.  Соболезнования? Кому? Мне? От того, что этот ублюдок выбрал более лёгкий путь? От того, что он сбежал от ответа, от моего вопроса, от моей ненависти? В ушах зазвенело, заглушая все другие звуки. Я прикусил губу до крови, резко развернулся и почти побежал.  Я кричал. Я плакал. Я злился, и эта злость  была такой белой и горячей, что хотелось рвать себе волосы на голове и биться ею об асфальт. Пошёл дождь, такой, мелкий, противный. Я бежал. Не понимал куда, просто бежал. Без оглядки, спотыкаясь о трещины в тротуаре. Только вперёд, будто мог убежать от этой новости, от этого предательства вселенной. Я громко, внутри себя, кричал одно и то же: «Зачем?!». Почему он мучает меня даже после своей смерти? Почему он забрал у меня даже это — право на встречу, на последнее слово? Прохожие шарахались, смотрели с испугом и брезгливостью, думали, что я сумасшедший, пьяный или наркоман. Но мне было плевать. Меня ранили. Сильно, подло, окончательно. Выбили последнюю опору из-под ног. Я не заметил, как мигнул и погас зелёный и, как зажёгся красный глаз светофора. В последнюю секунду боковым зрением я уловил движение, блеск фар на мокром асфальте, нос машины, выплывающий из-за поворота. Время словно замедлилось, растянулось, стало густым и вязким. Я попытался остановиться, поскользнулся… и мир взорвался ослепительным белым светом и оглушительным грохотом металла. Удар. Резкий, звонкий удар во всё тело. Не больно. По крайней мере пока. Просто полёт и асфальт. Внезапная, густая темнота настигла меня, накрыла с головой. Последним ощущением был глухой, костяной стук собственной головы о землю. И тишина. ** Я умер? Тело пронзила такая резкая боль, будто все мои кости переломали, а потом кое-как собрали обратно. От этого дикого ощущения я не просто вскрикнул, а завизжал! В нос ударил едкий запах из мела, старой пыли и спёртой, пропахшей немытыми телами духоты. Глаза, залитые слезами, широко раскрылись, и я увидел перед собой не белую больничную стену, а злое, искажённое раздражением лицо женщины лет сорока. Лиловый пиджак, уставшие от детей глаза. Её лицо скукожилось в такое недовольное выражение лица, что меня, взрослого мужчины, на миг охватило детское, паническое желание провалиться под землю. Но этот страх был явно не моим…  — Не срывай мне урок, Сомов! — её голос  прозвучал как хлыст по душному помещению, заставив меня вздрогнуть всем телом, — Если плохо — выйди! Не нужно здесь цирк устраивать! Я что-то промямлил под нос, вероятно, автоматическое извинение, отполированное годами этим телом, и плюхнулся на место. Голова трещала и гудела. К горлу подступала тошнота, а в голове застряла путаница из собственных мыслей и обрывков чужих, принадлежащих этому «Сомову». Мне… нет. Ему было страшно.   Дыхание стало прерывистым, рваным. Я судорожно глотал воздух, но его не хватало, будто кто-то навалился на грудь. Внезапно кто-то сильно, по-дружески грубо толкнул меня в плечо. Я с явным недопониманием повернул голову в сторону соседа. Справа, за соседней партой, сидел парень. Толстый, с рыжими торчащими прядями и веснушками по всему лицу. Он смотрел на меня и… насмехался. Ухмылка растянула его губы, обнажив его кривые жёлтые зубы. В его маленьких, заплывших жиром глазах светилось гадкое и радостное оживление.  — Чё ты, Никитос, обкурился? — прошептал он громко, на весь класс, и несколько голов обернулись с приглушённым хихиканьем. — Сигаретка вчерашняя не по нраву? Или бабка уже твоя подохла?  Он ткнул толстым, грязным пальцем мне прямо в руку, чуть выше запястья. Я машинально посмотрел вниз. На бледной коже выглядывало круглое, уродливое пятно. Ожог. Со вздувшейся кожей по краям и тёмной, запёкшейся кровью серединой. Свежий. Вчерашний. Я вдруг чётко, до рези в желудке, ощутил запах горелой плоти, смешанный с табачным дымом, и услышал собственный сдавленный крик, зажатый чьей-то грубой ладонью. Аркадий. Это его рука прижигала сигарету к моей руке, пока остальные ржали. А я не сопротивлялся…Я просто смотрел в потолок и считал секунды, пока боль не станет невыносимой. Это было не в первый и не в последний раз.  Моё тело задрожало само по себе, мелкой, частой дрожью. Тошнота подкатила к самому горлу, горьким, жгучим комком. Я больше не мог выдержать это напряжение, этот тяжёлый, давящий на виски смех, который вот-вот сорвётся у всего класса. Я вскочил, случайно опрокинув стул с оглушительным, чудовищно громким грохотом на линолеум. Не оглядываясь на вскрик учительницы и поразительную тишину класса, я рванул к двери, которая вскоре быстро захлопнулась за мной. Я бежал. Снова. Сломя голову, как тогда, когда узнал о смерти убийцы сестры. Только теперь не по мокрому городскому асфальту, а по длинному, бесконечному коридору, который слегка пованивал хлоркой и старой краской. Я не замечал ничего — ни мелькающих дверей, ни удивлённых клювов птиц из окон, пока просто не запнулся об свои собственные ноги и не рухнул на холодный кафельный пол. Колени и ладони пронзила резкая знакомая боль. Я замер, прижавшись горячим лбом к плитке, будто вслушиваясь в дробь собственного сердца, стучавшего где-то в горле.  И тогда ухо, оторванное в пару сантиметров от пола, поймало удалённый, чёткий стук каблуков по кафельному полу. Не быстрый, не бегущий, а спокойно идущий. Тук. Тук. Тук… Я нервно сглотнул кислотный комок слюны, заставляя себя поднять голову. Прямо перед мной, в двух шагов, замерли чьи-то ноги в чистых, но сильно поношенных, явно не по размеру больших мужских туфлях. Мой взгляд пополз вверх. По слишком коротким, чистым брюкам. По серой рубашке, аккуратно заправленной в простые штаны. По тёмному, безразмерному жилету поверх…  И остановился на лице.  Худое. Угловатое, с резкими скулами. Бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую на висках и у глазниц проступал синеватый рисунок из тончайших вен, словно гжель на фарфоре. Бесцветные брови, такие светлые, что их почти не было видно. Прямые, короткие, белые ресницы.  А глаза…  Они не просто светло-голубые. Они ледяные, словно вымороженные изнутри, пустые. Ни мысли, ни любопытства, ни злости, ни тени узнавания. Абсолютно ничего. Стекло. И уголки его тонких, бесцветных губ не были подняты или опущены. Они просто были. Ровная, безжизненная черта на бледном лице. Ни улыбки, ни насмешки, ни сочувствия. Полное отсутствие всего, что делает лицо живым. Знакомо.  До жути знакомо. Я видел это лицо. Только старше. На 22 года. В новостях, на распечатках с камер, на фотороботах. Андрей Кривошеин.  Но моложе. На пятнадцать лет моложе. Он просто стоял и смотрел на меня… как на жалкую букашку.  В ушах начал нарастать гул. Сначала тихий, едва уловимый, но с каждой секундой он становился всё громче, заполняя собой всё пространство. Гул нарастал, превращаясь в оглушительный, всепоглощающий звон, и сквозь эту звонкую пелену я смотрел в эти ледяные, пустые глаза, понимая одну простую, страшную вещь. Я не просто попал в прошлое. Я попал в прошлое к нему. К убийце моей сестры. И он стоял прямо передо мной, живой, настоящий, и смотрел на меня своими мёртвыми глазами, и я понятия не имел, что делать дальше.