Месть.

      Одэтт стояла перед зеркалом в своей комнате, тяжело опираясь ладонями о холодную столешницу комода. Только что она вернулась со встречи, которая должна была стать рядовой передачей контрабанды, а обернулась кровавой бойней. Всё пошло не по плану с первой минуты. Кто-то сдал явку, и вместо тихого обмена её ждали с ножами. Она отбилась, но бок горел огнём, чужой клинок всё-таки достал её, скользнув между рёбер.       Кровь уже пропитала чёрную толстовку насквозь, липла к телу тёплым пятном. В комнате было приглушённо, только тусклый свет от настольной лампы выхватывал из темноты кусок зеркала, край кровати, разбросанные вещи. В ушах всё ещё стоял звон из выстрелов, криков, лязгов металла. Запах железа смешался с перегаром, который, кажется, въелся в волосы и кожу блондинки.       Она стиснула зубы, с силой стягивая с себя толстовку. Ткань противно заскрипела, прилипнув к ране, и когда Одэтт наконец сдёрнула её, из горла вырвался сдавленный шипящий выдох. Она прислонилась к комоду, вцепившись в его край побелевшими пальцами, и подняла глаза на своё отражение.       Измотанная, с посеревшим лицом, с липкими от пота светлыми волосами, прилипшими ко лбу. Изрезанная. Кровь тонкой струйкой стекала по боку, собираясь в тёмную лужицу у пояса джинсов. И такая беспомощная одна, она ненавидела себя за этот взгляд.       Внутри рождалась злость. Горячая, липкая, как та кровь на боку. Фрустрация захлёстывала с головой - почему она не может реагировать быстрее? Почему в реальной жизни нельзя перезагрузиться, как в тупых играх, где всегда есть второй шанс? Кулак сам врезался в дерево комода. Глухой удар, треск костяшек, и через секунду боль взорвалась в руке, острая, отрезвляющая, правильная. Красные ссадины выступили на побелевшей коже, но Одэтт даже не поморщилась. Она смотрела на свою разбитую руку в зеркале, на кровь, смешивающуюся с чужой, и чувствовала, как внутри разгорается что-то холодное и твёрдое.       Злость была лучше беспомощности. Она дышала ею, покачиваясь над комодом, и ждала, когда перестанут дрожать колени.       Её свободная рука, та, что не вцепилась в край комода, потянулась к чистой ткани, приготовленной для перевязки. Пальцы уже почти коснулись мягкого материала, когда в поле зрения, прямо перед ней, возникли две другие руки. Женские. Тонкие запястья, бледная кожа, изящные пальцы, до боли знакомые. А сзади прижалось горячее тело.       Тёплое дыхание коснулось уха, и по позвоночнику Одэтт пробежала дрожь. Она замерла, не поворачиваясь, только в зеркале отразилось чужое лицо ниже её плеча, выглядывающее через него. Каштановые локоны, тёмные глаза, и губы, тронутые той самой надменной полуулыбкой.       — Ох, как же так, Одэтт, — раздался голос, полный притворной обеспокоенности, которая не могла скрыть торжествующих ноток. Гита была ниже ростом, но сейчас, стоя вплотную, говорила прямо в ухо, и от этого её слова пробирали до костей. — Может, я тебе помогу?       Одэтт усмехнулась коротко, хрипло, не поворачивая головы. Опустила руку, так и не взяв ткань. Замерла, наблюдая в зеркале за отражением той, что стояла за спиной. Сердце колотилось то ли от боли, то ли от её близости, то ли от того, что сейчас будет.       — Поможешь? — переспросила она, растягивая слова. — Или добьёшь?       Пальцы Гиты скользнули по её плечам легко, почти невесомо, обводя линию ключиц, спускаясь ниже по спортивному черному топу и ниже, к краю раны на боку. Одэтт вздрогнула от прикосновения, но не двинулась с места. Только сжала край комода сильнее, до боли в разбитых костяшках.       — Посмотрим, — выдохнула Гита, и от этого шёпота мурашки побежали по загривку. — На твоё поведение.       Гита не стала ждать ответа. Её пальцы легко скользнули по столешнице, забирая чистую ткань, и в следующее мгновение она уже прижала её к ране уверенно, плотно, останавливая тонкую струйку крови, всё ещё сочившуюся из пореза. Движение было точным, почти профессиональным, будто она всю жизнь только и делала, что перевязывала врагов.       Одэтт резко выдохнула сквозь зубы воздух вышел со свистом, разорвав тишину комнаты. Ткань намокла почти сразу, тёплая влага проступила сквозь материю, растекаясь по пальцам Гиты липким, тяжёлым пятном. Но Гита не убирала руку. Так и стояла вплотную, прижимая компресс к чужому боку, чувствуя, как под пальцами бьётся чужое сердце. Быстро, неровно, но всё ещё сильно. Живое. Она почти касалась губами плеча Одэтт, дыхание смешивалось, тёплое и частое. В комнате пахло кровью, железом и ещё чем-то горьким, въевшимся в кожу после той драки. Свет от настольной лампы выхватывал из темноты только их двоих, склонённую фигуру Гиты, напряжённую спину Одэтт, их переплетённые отражения в мутном зеркале.       — Ты как ребёнок, — выдохнула Гита ей в плечо, не разрывая контакта. Голос звучал тихо, почти ласково, но в нём прорезалась та самая едкая нотка, которую Одэтт успела узнать и, кажется, даже полюбить. — Полезла без разведки, без плана. Просто сунулась в самое пекло, как будто тебя никто не тронет. И где теперь твоя непобедимость, великая и ужасная?       — План был, — отозвалась Одэтт, глядя на их отражение в зеркале. Гита стояла за её спиной, прижимаясь грудью к лопаткам, и это было интимно. Тёплое дыхание касалось кожи, и от этого хотелось закрыть глаза, но она не позволяла себе слабости. — Просто кто-то его сдал. Найду - убью медленно.       — Кто-то? — усмехнулась Гита и, не меняя выражения лица, сильнее надавила на рану.       Одэтт дёрнулась всем телом. Воздух вырвался из лёгких, пальцы, сжимавшие комод, побелели ещё сильнее, ногти, казалось, вот-вот впиются в дерево. В глазах на секунду потемнело от острой , режущей, пронзившей всё тело, боли, от бока до кончиков пальцев. На лбу выступила испарина, светлые волосы прилипли к вискам.       — Твою ж... — выдохнула она, сглатывая ругательство, готовое сорваться громче. — Мышонок...       — Ой, прости, — пропела та с фальшивым сожалением, и в голосе её звенело такое сладкое, такое ядовитое торжество, что Одэтт захотелось одновременно задушить её и рассмеяться. — Совсем не умею обращаться с ранами. Наверное, нужно учиться.       Она ослабила давление, но руку не убрала. Пальцы легко поглаживали край ткани почти ласково, издевательски контрастируя с только что причинённой болью. Тёплая кровь всё ещё проступала сквозь материю, но теперь медленнее, словно рана благодарила за эту жестокую заботу. Одэтт медленно перевела дыхание, считая про себя до десяти. В зеркале их глаза встретились. Светлые, всё ещё замутнённые болью, и тёмные, горящие торжеством и чем-то ещё. Чем-то, от чего внутри разгорался знакомый жар, даже сквозь пульсирующую боль в боку.       — Ты играешь с огнём, мышонок, — тихо сказала Одэтт, и в голосе её не было угрозы. Только предупреждение. Обещание, от которого мурашки побежали по коже. — Ты ведь понимаешь, что я это не оставлю?       — Я просто помогаю, — Гита улыбнулась той самой улыбкой, которую Одэтт видела в гараже перед тем, как та кончила ей в рот. Невинная и смертоносная одновременно. Чистое воплощение мести и желания, переплетённых в один тугой узел.       Она снова надавила. Чуть слабее, чем в прошлый раз, но достаточно, чтобы Одэтт стиснула зубы до скрежета и зашипела сквозь них длинно, сдавленно, почти беззвучно. Комод жалобно скрипнул под её весом.       — Я тебя придушу когда-нибудь, — выдохнула блондинка, впиваясь ногтями в дерево. В голосе не осталось игры, только хриплая, вымученная правда.       — Обязательно, — кивнула Гита, не переставая улыбаться. Её пальцы слегка расслабились, давая передышку. — Но сначала давай остановим кровь. А то истечёшь раньше, чем до меня доберёшься. Было бы обидно, правда? Я столько ждала момента, чтобы посмотреть на тебя вот такой.       Одэтт хрипло рассмеялась. Злость и странное, неуместное восхищение смешались в груди в один коктейль, от которого кружилась голова сильнее, чем от потери крови.       — Знаешь, — выдохнула она, глядя в тёмные глаза напротив. — когда я представляла, что ты будешь ко мне прикасаться, я думала совсем о другом. О более приятных вещах. О том, как ты будешь дрожать подо мной, а не я под тобой.       — Я знаю, — отрезала Гита и надавила снова. Сильнее, жестче. До новой вспышки боли, до новой судороги, пробежавшей по телу Одэтт. — Но сегодня мой ход. Терпи.       Их взгляды снова встретились в зеркале. Гита стояла за её спиной, прижимая ткань к ране, и выглядела при этом такой довольной, такой своей, что у Одэтт перехватило дыхание уже не от боли.       — Знаешь, что самое смешное? — тихо спросила Гита, вставая на носочки, почти касаясь губами её уха. — Пришла, ты ранена, беззащитна. Могла бы отвезти в участок и дело все, закрыто. А я прижимаю тряпку к твоей ране и пытаюсь не дать тебе умереть.       — И зачем? — выдохнула Одэтт, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       — Сама не знаю, — честно ответила Гита, и в голосе её вдруг проступила такая усталость, неприкрытая растерянность, что Одэтт на секунду забыла о боли в боку. Она опустила глаза, сосредоточенно откладывая ткань после остановки крови, беря антисептическое средство и бинты, пряча взгляд за этими механическими движениями. Потому что правда была слишком страшной, чтобы произносить её вслух. Слишком уязвимой. Гита не могла признаться в том, что тоже была одержима. Не просто ненавистью, местью, а их странными, кровожадными отношениями. Она думала, что сможет контролировать это, что играет в свою игру. Но каждое прикосновение, взгляд, и секунда рядом с Одэтт стирали границы между "правильно" и "неправильно". Эти отношения были до боли тяжёлыми. Они выматывали, разрывали на части, заставляли ненавидеть себя по утрам и желать ту, кого должна была презирать. Они были неправильными, Гита это знала каждой клеткой своего тела. Но именно они дали ей возможность зажить вновь.       До встречи с Одэтт она была функциональной, правильной, удобной, но пустой. Ходила на работу, расследовала дела. А теперь... внутри горел пожар. Теперь она хотела, ненавидела, ждала, боялась.       — Не знаю. — повторила она тише, затягивая узел на бинте чуть сильнее, чем нужно. Одэтт дёрнулась, но смолчала. Она подняла глаза, встретившись с этим светлым, изучающим взглядом. В них было слишком много всего, чтобы можно было спрятаться.       Тишина повисла между ними. Тягучая, плотная, наполненная тем, что обе боялись произнести вслух. Гита всё ещё стояла слишком близко, её пальцы замерли на краешке бинта, не решаясь убраться. Одэтт смотрела на неё в упор. А потом Одэтт рванулась назад, переворачиваясь перед Гитой. Несмотря на рану, на слабость, на то, что каждый сантиметр тела кричал от боли, она схватила Гиту за затылок здоровой рукой и впилась в её губы. Жёстко и собственнически, как только она умеет. Гита не успела даже вздохнуть, как почувствовала этот знакомый, до дрожи знакомый вкус, смешанный с горечью пота, железом крови и чем-то ещё, горьким и пьянящим одновременно. Она могла бы оттолкнуть. Только ударить по раненому боку, напомнить, кто здесь только что перевязывал её, держал в руках её жизнь. Но вместо этого пальцы сами вцепились в светлые волосы, притягивая ближе, отвечая с той же жадностью, с тем же отчаянием.       Поцелуй был глубоким, грязным, отчаянным. Одэтт кусала её нижнюю губу, засасывала, не могла насытиться. Гита царапала татуированную шею, оставляя красные полосы, впивалась ногтями в плечи, прижималась всем телом, забыв, что та ранена. Комод жалобно скрипел когда на него навалились обе девушки, какие-то мелочи падали на пол, но им было плевать.       — Ты... — выдохнула Гита, отрываясь на секунду, ловя воздух ртом. Губы горели, пульс бился где-то в горле. — Ты ранена...       — Мне плевать, — прорычала Одэтт и снова впилась в её губы, одной рукой сжимая ягодицу, притягивая ближе, вжимая в себя так, что между ними не осталось даже миллиметра воздуха. Она мычала что-то неразборчивое Гите в рот, и та отвечала такими же бессвязными звуками, теряя остатки контроля. В какой-то момент Одэтт резко развернулась, толкая Гиту спиной к стене, но та не далась, упёрлась ладонями ей в грудь, отталкивая, и они замерли в этом напряжённом равновесии, тяжело дыша друг другу в губы.       — Не смей мной командовать, — выдохнула Гита, глядя в упор. — Даже сейчас.       — А то что? — усмехнулась Одэтт, проводя языком по своей разбитой губе, пробуя кровь. — Убьёшь меня? Уже предлагала. Не вышло.       Гита дёрнулась, пытаясь ударить, но Одэтт перехватила её запястье, сжала до боли и рванула за собой, увлекая в глубь комнаты. Они ввалились в соседнее помещение, не разрывая контакта, спотыкаясь о порог, задевая плечами косяки. Это был небольшой кабинет, смешанный с гостиной. Темные стены, тяжёлые шторы, и в центре, под тусклым светом торшера, массивное кожаное, рваное кресло. Рядом стояла низкая кушетка, а на ней початая бутылка виски, открытая.       Одэтт, не отпуская Гиту, развернулась и тяжело опустилась в кресло. Бинт на боку тут же намок от резкого движения, тёмное пятно расползлось по ткани, но она даже не поморщилась, только выдохнула сквозь зубы и рванула Гиту за руку, заставляя опуститься перед собой на колени. Гита упала с глухим стуком, упёршись ладонями в мягкую обивку кресла по обе стороны от бёдер Одэтт. Поза была почти молитвенной. Снизу вверх она смотрела на преступницу, тяжело дыша, с припухшими от поцелуев губами, с диким блеском в тёмных глазах.       Следовательница опустилась на колени не потому, что приказали, из-за того, что захотела сама, но никогда это не признает. Медленно, глядя снизу вверх, она устроилась между ног Одэтт, опираясь ладонями о её бёдра. Пальцы сжались на джинсовой ткани, чувствуя тепло, напряжение, пульсирующую боль. Одэтт выдохнула длинно, прерывисто и откинула голову на спинку кресла. Светлые волосы рассыпались по коже, обнажая линию шеи, пульсирующую жилку на виске. Рука, всё ещё сжимавшая стакан, безвольно разжалась и стекло глухо стукнуло о ковёр, янтарная жидкость растеклась тёмным пятном. Гита перевела взгляд с разлитого виски на бледное лицо Одэтт. Потом на бинт, уже снова пропитавшийся алым. Пальцы потянулись к ране, но остановились в сантиметре, не решаясь коснуться. Вместо этого скользнули выше, по животу, рёбрам, ключицам, и она постепенно перебралась на чужие бедра. Остановились на щеке, поглаживая скулу большим пальцем. Одэтт приоткрыла глаза. Мутные, тёмные от расширенных зрачков, но всё ещё горящие тем особенным светом, от которого у Гиты внутри всё переворачивалось. Пальцы Одэтт накрыли её ладонь, прижимая к щеке. Губы дрогнули в попытке усмехнуться, но вышло только усталое движение.       — Не уходи, — прошептала она так тихо, что Гита скорее угадала, чем услышала.       Вместо ответа следовательница поцеловала ее, одними уголками губ. Затем отстранилась, заглядывая в глаза. Одэтт потянулась инстинктивно вперед, но Гита уже отстранилась, оставляя её губы в пустоте. В светлых глазах вспыхнуло раздражение, знакомое, любимое, но почти сразу сменилось чем-то другим. Голодом. Тем, от чего у самой Гиты внутри всё сжималось.       — Лежи смирно, — выдохнула Гита, накрывая ладонью грудь Одэтт поверх темного топа. Блондинка рефлекторно дернулась, привычно пытаясь перехватить инициативу, но Гита надавила, вжимая обратно в кресло. Пальцы сжались на мягкой ткани, чувствуя, как под ними твердеет сосок, Одэтт выдыхает сквозь зубы то ли от боли в боку, то ли от этого прикосновения.       — Я сказала - лежи, — повторила Гита. Второй рукой она взяла запястье блондинки и медленно, глядя ей в глаза, поднесла к своей заднице. Уложила ладонь на округлость сквозь плотную ткань джинсов и замерла, давая прочувствовать и понять, кто сейчас задаёт правила. Одэтт выдохнула так, будто ей врезали под дых. Пальцы сами судорожно сжались, впиваясь в ткань, и Гита почувствовала это всем телом. Жар чужой ладони, просачивающийся сквозь джинсы. Дрожь, пробежавшую по руке Одэтт от кончиков пальцев до плеча. То, как она пытается сохранить контроль, но проигрывает с каждой секундой.       — Блять, — выдохнула блондинка, запрокидывая голову и ударяясь затылком о спинку кресла вновь. Светлые волосы рассыпались по бледной коже, обнажая длинную линию шеи с татуировкой, пульсирующую жилку на виске, выступающие ключицы. — Гита...       — М? — отозвалась та невинно, продолжая медленно гладить грудь через ткань. Большим пальцем очертила легко, едва касаясь, сосок, обводя круг за кругом. Потом надавила чуть сильнее, чувствуя, как он твердеет под тканью и то, как Одэтт задерживает дыхание. Медленно прокрутила, дразняще, сводя с ума ритмом, который невозможно предугадать.       — Что-то хотела?       Одэтт закусила губу до крови. Металлический привкус разлился по языку, но она даже не заметила. В глазах мутилось от потери крови, усталости, от того, что эта девушка делала с ней сейчас. Тело горело, низ живота сводило сладкой, тягучей судорогой, а она даже пошевелиться не могла. Потому что сил не было. Рука Гиты на груди выбивала остатки воли. Её собственная ладонь лежала на чужой заднице, сжимала, мяла, и она не могла заставить себя убрать её.       — Ты специально... — прохрипела Одэтт, сглатывая вязкую слюну.       — Конечно, — улыбнулась Гита. — Ты же любишь, когда играют.       Она наклонилась и провела языком медленно по ключице, смакуя солёный вкус пота, смешанный с запахом виски, табака и отголосков любимого бергамота. Кожа под языком горела, дрожала, отзывалась каждым миллиметром. Одэтт дёрнулась, выгибаясь навстречу, но шатенка отстранилась ровно настолько, чтобы не дать поймать себя. Усмехнулась, глядя в мутные, тёмные от расширенных зрачков глаза, и продолжила ласкать грудь теперь уже двумя руками. Сжимая, поглаживая, выкручивая соски через тонкую, уже влажную от пота ткань. А после, помогла избавиться блондинке от этого ненужного куска ткани, освобождая аккуратные груди.       — Смотри на меня, — приказала она тихо, но так, что воздух задрожал. Одэтт послушно открыла глаза мутные, тёмные, почти чёрные от расширившихся зрачков. В них плескалось что-то, чему она не могла дать названия. Что-то, от чего у самой Гиты перехватывало дыхание.       — Хочешь меня? — спросила Гита, наклоняясь к самому уху. Губы почти касались раковины, горячее дыхание обжигало кожу.       — Да, — выдохнула Одэтт без тени игр, без попытки огрызнуться. Чистая, голая правда. Она усмехнулась.       Гита выпрямилась, но не успела ничего добавить. Одэтт уже потянулась к бутылке. Движение вышло резким, болезненным, она зашипела сквозь зубы, когда рана отозвалась острой вспышкой, но не остановилась. Пальцы сомкнулись на горлышке, притягивая бутылку к себе. Гита замерла, наблюдая, не вмешиваясь. Одэтт открутила крышку дрожащими пальцами. Звук срываемой защиты прозвучал в тишине громче выстрела. Она подняла бутылку, глядя Гите прямо в глаза, и медленно, не отводя взгляда, поднесла её к своей груди. Янтарная жидкость полилась на неё. Первая струя ударила в ключицу, растеклась по плечу, потекла вниз, огибая грудь. Одэтт перевела бутылку ниже и виски потек по ложбинке между грудей, собираясь в тёплую       лужицу в районе солнечного сплетения. Она дышала часто, прерывисто, но рука не дрожала, лила ровно, щедро, не жалея. Гита смотрела, не в силах отвести взгляд.       Виски стекал по напряжённому животу, огибал пупок, скользил ниже, делая блестящими и мокрыми край джинс. Капли падали на кожаное сиденье кресла, впитывались в ткань, оставляя тёмные пятна. Воздух наполнился терпким, пьянящим запахом. Она отбросила бутылку в сторону. Стекло глухо стукнуло о ковёр, покатилось, но ни одна из них не обратила внимания.       — Вылизывай, — выдохнула Одэтт, глядя на Гиту сверху вниз с этим безумным, торжествующим блеском в глазах. Грудь вздымалась часто, на бинте расползалось алое пятно — рана открылась, ей было больно, ей было плевать, особенно, когда алкоголь попал на бинты, и невыносимо защипала. Гита смотрела на неё секунду, другую. А потом усмехнулась. Язык коснулся ключицы, собирая виски с разгорячённой кожи. Вкус был терпким, горьковатым и пьянящим. Гита закрыла глаза, втягивая этот запах, вкус и девушку. Язык скользнул ниже по ложбинке между грудей, собирая влагу, втягивая кожу, посасывая, оставляя красные следы, которые завтра превратятся в синяки. Возвращает долг. Одэтт выгнулась дугой, вцепившись в подлокотники, пальцы побелели от напряжения, костяшки выступили белыми буграми.       — Да... — выдохнула она. — Ещё...       Гита обвела языком сосок сначала левый, медленно, кончиком, дразня. Потом правый широкими кругами, втягивая в рот, посасывая, покусывая. Виски смешивался со слюной, тёк по подбородку, капал на грудь, и она собирала каждую каплю, вылизывая Одэтт дочиста, блеска и дрожи. Рука Одэтт всё ещё лежала на её заднице, пальцы сжимались и разжимались в такт движениям языка, бессознательно, инстинктивно, выдавая каждую волну удовольствия, прокатывающуюся по телу. Гита подняла голову, глядя на неё из-под растрёпанных волос. Губы блестели, мокрые от виски и слюны, глаза горели тёмным, глубоким огнём. Одэтт закричала коротко, сдавленно, забыв про рану, боль, всё на свете. Пальцы второй руки вцепились в волосы Гиты, прижимая ближе, заставляя продолжать, не давая остановиться. Гита скользила языком ниже, по напряжённому животу,, собирая остатки виски, смешанного с потом. Каждый миллиметр кожи под её языком дрожал, горел, отзывался мелкой судорогой. Одэтт выгибалась навстречу, пальцы впивались в подлокотники, грудь вздымалась часто, прерывисто.       Одэтт низко зарычала. Рванулась вперёд, забыв про рану. Схватила Гиту за плечи и толкнула. Сил хватило. Гита, не ожидавшая такого, потеряла равновесие и тяжело рухнула на пол, ударившись коленями о пол. Резкая боль обожгла, но она даже не поморщилась, только вскинула голову, готовая огрызнуться, но замерла.       Одэтт возвышалась над ней, сидя в кресле, широко раздвинув ноги. Мокрая, блестящая от виски и пота, с безумными, тёмными глазами, в которых зрачки заняли почти всю радужку. Одна рука вцепилась в подлокотник, вторая сжимала край кресла до побелевших костяшек. Грудь тяжело вздымалась.       — Сними джинсы — выдохнула она. Голос сел, сорвался, превратился в хрип. — И рот открой.       Гита замерла на секунду, глядя снизу вверх. В ее глазах плеснулось удивление, затем вызов, но под ними горело то же, что и у Одэтт. То же безумие.       — А если не хочу? — вызов в голосе, но руки уже сами скользнули по бёдрам, пальцы впились в черную ткань. Гита смотрела снизу вверх с этим своим бешеным, непокорным блеском в глазах, но колени уже подогнулись, подаваясь ближе. — Думаешь, достаточно просто приказать?       Одэтт не ответила. Только сжала пальцы на подлокотнике так, что кожа скрипнула. И посмотрела тем взглядом, от которого у Гиты внутри всё переворачивалось.       — Мышонок, — выдохнула она. Всего одно слово. Прозвища было достаточно. Гита смотрела на неё секунду, другую. А потом медленно, не отводя взгляда, опустилась на колени ровнее. Поправила волосы, убирая их с лица. Положила ладони на бёдра Одэтт, чувствуя, как под пальцами дрожит кожа и пульсирует кровь где-то глубоко под ней.       — Так? — тихо спросила она, и в голосе звучала насмешка, но руки уже гладили внутреннюю сторону бёдер, уже притягивали ближе.       Вместо ответа Одэтт схватила её за волосы, пальцы сжались у самых корней, дёрнули, заставляя запрокинуть голову. И притянула к себе.       Гита выдохнула, когда её лица коснулся запах, терпкий, пьянящий, сводящий с ума. Виски, смешанный с возбуждением, с потом чем-то глубоко интимным, принадлежащим только Одэтт. Она закрыла глаза на секунду, втягивая его, утопая в нём, чувствуя, как внутри всё сжимается в предвкушении.       — Давай, — выдохнула Одэтт сверху. Голос сел окончательно, превратился в хриплый шёпот. — Я хочу чувствовать тебя. Иначе убью прямо сейчас.       Гита открыла глаза и посмотрела на неё, растрёпанную, мокрую, безумную, болезненную преступницу, которая держала её за волосы и смотрела так, будто от этого зависела её жизнь.       — Только потому что сама хочу, — огрызнулась она. — А не потому что ты приказала.       Одэтт коротко усмехнулась, довольно, понимающе. И чуть ослабила хватку, давая свободу, но не отпуская полностью. Гита склонилась и быстро помогла девушке избавиться от тканей, открывая красивые ноги, побитые, в шрамах и синяках, которые хотелось все исцелить. Язык коснулся самого чувствительного места медленно, пробуя, знакомясь со вкусом. Гита обвела кругами, собирая влагу, чувствуя, как под языком набухает клитор, дёргается всё тело в ответ. Одэтт тихо простонала, почувствовав, как все внизу напрягается, и хватается за бинты одной рукой.       — Да... — выдохнула она, ударяясь затылком о спинку кресла. Светлые волосы рассыпались по коже и спинке кресла. — Да, ещё...       Гита втянула в рот нежную плоть, посасывая, лаская языком, исследуя каждый миллиметр. Одэтт дёрнулась бёдрами навстречу, вжимаясь лицом в её рот, и Гита позволила, приняла глубже, чувствуя, как чужие пальцы снова сжимаются в её волосах, направляя, задавая ритм.       — Какая же ты... — выдохнула Одэтт, не открывая глаз. — Какая же ты... твой язык... Гита...       Следовательница мычала ей в ответ, вибрацией отдаваясь в самое чувствительное место, и Одэтт застонала громче, уже не сдерживаясь, уже забыв, что в соседних комнатах могут быть люди. Её бёдра двигались сами навстречу каждому движению языка, в такт вдоху. Одна рука Гиты скользнула выше по бедру, животу, к груди. Пальцы нашли сосок, твёрдый, напряжённый, сжали, в такт движениям языка. Боль смешалась с удовольствием, и Одэтт закричала, коротко, сдавленно, вцепившись свободной рукой в собственную грудь, помогая, усиливая ощущения. Её бёдра двигались сами навстречу каждому движению.       И вдруг всё прекратилось. Гита замерла. Язык застыл, не касаясь самого чувствительного места, замер в миллиметре, дразня, мучая. Пальцы разжались на груди, упали на бедро, просто лежали, не двигаясь. Тишина повисла в комнате. Только сбитое дыхание Одэтт, её собственное сердце, колотящееся где-то в ушах. Одэтт дёрнулась всем телом, когда ласка оборвалась. Секунду она не могла понять, что случилось. Но когда до затуманенного сознания дошло, что это сделано специально, внутри взорвалось такое, что в глазах потемнело. Ярость.       — Какого хрена? — прорычала она, рванувшись вперёд всем телом.Боль в боку прострелила, но она даже не заметила. Схватила Гиту за волосы жёстко, до боли у самых корней, пальцы сжались в кулак, наматывая тёмные пряди. Дёрнула вверх, заставляя поднять лицо, заглянуть в глаза. Гита охнула от резкой боли, но не закричала. Только губы дрогнули в усмешке, только глаза блеснули тем самым бешеным, непокорным огнём, от которого Одэтт всегда сносило крышу.       — Ты какого черта творишь? — выдохнула Одэтт, впиваясь пальцами свободной руки в чужой затылок, фиксируя, не давая отстраниться. Голос сел, сорвался, превратился в хриплый рык. Гита смотрела на неё снизу вверх мокрая, растрёпанная, с припухшими от поцелуев губами, с блестящим от слюны и виски подбородком. Грудь вздымалась часто, пальцы всё ещё лежали на её бедре, нагло поглаживали, будто ничего не случилось.       — Что? — выдохнула она, и в голосе звенела насмешка. — Если я передумала?       Одэтт зарычала по-настоящему зло. Рванула Гиту за волосы ещё сильнее, запрокидывая ей голову, открывая длинную шею. Наклонилась к самому уху, обжигая горячим дыханием.       — Хочешь, — прошипела она, вдавливая слова в кожу. — Ещё как хочешь. Я чувствую, как ты течёшь. Твои руки дрожат, пока ты меня лапаешь. Не играй со мной, не сейчас.       Она впилась зубами в мочку уха сильно, до короткого вскрика Гиты, до металлического привкуса крови на языке.       — Язык обратно, — выдохнула она, не отпуская. — Или я тебя сейчас сама трахну, прямо здесь, несмотря на рану, и ты будешь орать так, что стёкла лопнут.       Гита прерывисто выдохнула, чувствуя, как от этих слов внутри всё сжимается в тугой узел. Пальцы на бедре сжались сильнее.       — А если я хочу, чтобы ты трахнула? — выдохнула она, глядя снизу вверх с вызовом. — Что тогда?       — Тогда сначала сделай, что я сказала, — выдохнула она и резко толкнула Гиту обратно вниз, вжимая лицом в себя. — А потом поговорим.       Гита уткнулась носом в горячую, влажную кожу. Вдохнула этот пьянящий запах. Язык сам скользнул по внутренней стороне бедра, собирая солёную влагу. Пальцы сжались на дрожащих ногах, притягивая ближе, зарываясь лицом глубже. Одэтт выдохнула с облегчением. Но Гита не спешила. Язык дразнил, обводил кругами, касался, но не быстро. Одэтт дёрнулась, пытаясь притянуть ближе, но Гита упёрлась ладонями в бёдра, фиксируя расстояние.       — Не торопи, — выдохнула она в кожу. — Я сама решу, когда.       Одэтт простонала от бессилия, желания, от того, что эта девушка делала с ней. Но сил спорить не осталось, оставалась только ждать и чувствовать, как язык мучительно медленно обводит самое чувствительное место, не давая главного.       — Мышонок... — выдохнула она, и в голосе смешались мольба и угроза. — Гита, пожалуйста...       Гита подняла голову ровно настолько, чтобы посмотреть в эти безумные, расширенные и невероятно красивые глаза.       — Пожалуйста? — переспросила Гита, облизывая губы. — Так вежливо. Я тронута.       И резко, без предупреждения, вошла языком внутрь. Одэтт закричала. Крик вырвался из самой глубины громкий, сдавленный, хриплый, заметался по комнате, разбился о стены. Тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в волосы Гиты, прижимая ближе, вжимая лицо в себя, не давая отстраниться. Язык двигался глубоко, настойчиво, жёстко, собирая влагу, заполняя пустоту, которая мгновение назад казалась невыносимой. Гита не останавливалась, не сбавляла темпа, пила её, брала, заставляла забыть обо всём, в том числе о ране.       — Да... — выдохнула Одэтт, запрокидывая голову и открывая шею для невидимых укусов. —.. не останавливайся...       Одэтт застонала громче, когда Гита сама промычала в промежность, пытаясь ускориться, вцепившись свободной рукой в собственную грудь, помогая, усиливая ощущения. Гита промычала в ответ, низко, вибрирующе, прямо в самое чувствительное место, и этот звук, этот глубокий, раскатистый гул пронзил Одэтт насквозь. Вибрация от языка передалась клитору, разлилась по всему телу горячей волной, ударила по нервам. Блондинка закричала. Крик вырвался из самой глубины, громкий, хриплый, сорванный, не похожий ни на что, что она когда-либо издавала. Пальцы вцепились в волосы мёртвой хваткой до боли. Но Гита даже не поморщилась, только прижалась ближе, вбирая глубже, чувствуя, как внутри всё пульсирует, сжимается, бьётся в такт приближающемуся оргазму. Тело Одэтт выгнулось дугой так сильно, что, казалось, ещё немного и кости хрустнут. Позвоночник прогнулся, отрывая лопатки от спинки кресла, грудь подалась вперёд, предлагая себя невидимым губам. Первый спазм ударил неожиданно остро, ослепительно, выбивая воздух из лёгких. Одэтт захлебнулась собственным криком, когда внутри всё сжалось вокруг языка Гиты. Толчок и волна удовольствия прокатилась по телу, заставляя мышцы живота судорожно сокращаться, выгибая спину ещё сильнее. Тело билось в судорогах, ноги дрожали, живот ходил ходуном, грудь вздымалась так часто, что казалось, ещё немного и сердце не выдержит. Пальцы в волосах Гиты сжались до такой степени, что, наверное, завтра там будет лысина, но Гита не обращала внимания, только продолжала, продлевая, вылизывая, высасывая последние капли. Тело Одэтт обмякло, безвольно обвиснув в кресле, будто из него вынули все кости. Голова запрокинулась, открывая длинную линию шеи, по которой стекали капли пота. Грудь всё ещё тяжело вздымалась, но уже ровнее, спокойнее. Пальцы разжались, выпуская пряди, безвольно упали на подлокотники. Гита замедлилась. Язык скользил теперь медленно, нежно, собирая остатки, давая спуститься с пика постепенно. Она обводила кругами клитор, уже болезненно чувствительный, и Одэтт вздрагивала при каждом касании, но не отстранялась, принимала эту ласку, благодарная за неё.       Только после Гита подняла голову. Тяжело дышала. Рот , подбородок, даже щёки были мокрыми, блестели в тусклом свете лампы. Тёмные глаза горели из-под растрёпанных волос. Грудь вздымалась часто, пальцы дрожали от напряжения.       Одэтт смотрела на неё сверху вниз мутными, расширенными глазами. Губы приоткрылись, ловя воздух, но слов не было. Только благодарность и удивление. Что-то очень тёплое и уязвимое, чего она никогда никому не показывала. Гита медленно облизала губы, собирая влагу и проглотила. Усмехнулась.       — Хорошая, — выдохнула она хрипло. Голос сел, сорвался, но в нём звенела гордость. — Моя хорошая.       Она потянулась вверх, опираясь руками на подлокотники, и поцеловала Одэтт медленно, глубоко, давая попробовать себя. Свой вкус на её языке. Одэтт застонала ей в рот слабо, обмякая ещё сильнее. Руки сами обвили талию Гиты, притягивая ближе, удерживая. Следовательница отстранилась, оглядывая свою работу. Одэтт лежала в кресле, разбитая, мокрая, счастливая. Кожа блестела от пота, смешанного с остатками виски, грудь тяжело вздымалась, на бинте расползалось алое пятно, но уже темнее. Значит, кровь остановилась.       — В следующий раз, — выдохнула она, чеканя каждое слово, прижимаясь к уху — обработаю тебе рану на допросе.       Одэтт дёрнулась, пытаясь что-то сказать, но Гита уже отстранилась. Усмехнулась, глядя в эти расширенные, безумные глаза.       — Приходи, мышонок. Я буду ждать.       И шагнула в окно.