Сердце чернее демонической крови

Очередное хмурое серое утро в этом проклятом месте. Рано, только первые лучи рассвета разрезают тьму болезненным, холодным светом. Кайсар уже не спит. Его сон редко бывает спокойным, глубоким и долгим, а сегодняшняя ночь была настолько насыщенная, что его беспокойный разум позволил ему лишь пару часов милосердного отдыха. Но наемному убийце не привыкать, конечно же. В сторожевой башне пахнет старым деревом, ржавым железом и пылью. Ему нравится здесь, если можно так сказать. Разумеется, Кайсару хотелось бы быть далеко, желательно — уже в другой стране, где-нибудь на постоялом дворе. С горячей ванной, чтобы смыть с себя местную сырость, грязь... и воспоминания. В башне он чувствует себя спокойно. Весь город как на ладони, со всеми его немногочисленными обитателями. Кайсару обычно никто не мешает — мало кому захочется лишний раз сюда подниматься. Он предоставлен самому себе и своим планам. Кайсар берет яблоко со стола, ловко подбрасывает его и ловит второй рукой. Ему не хочется есть, но он все равно вгрызается в сочную мякоть, чтобы ощутить кислый вкус и немного взбодриться, сбросить сонливость. Удобно прислонившись к стене возле окна, он в очередной раз обозревает пустые улицы покинутого города. События вскоре начнут стремительно развиваться, и ему тоже придется действовать быстро. Кайсар зашел слишком далеко и сдаваться не собирался. Не после того, как нашел здесь ее. Пусть демоны привели Эрин в это место в насмешку над ним, посмотреть, как он будет сходить с ума. Пускай. Они ничего не знают о судьбе, чьими пешками оказались сами, едва ли понимая, какой второй шанс дали ему. Теперь он ее не упустит. Не позволит ей глупо умереть. По-настоящему умереть. Ночью его маленькая разыгранная партия принесла плоды — Эрин все еще жива, а Леона постепенно будет действовать все хаотичнее от недоверия к ней, такой праведной. Неужели она и правда воспылала к Рану, и в этом ее причина ненависти к девчонке? Кайсар криво усмехнулся. До чего нелепый у них четырехугольник. Но он ему на руку. И Леона, и Ран еще спляшут под его песнь. После ночи Джания тоже решится действовать. Кайсар почти уверен в том, что именно у нее демоническое сердце. Это было бы странно подходящим решением — собрать здесь троих женщин, что изо всех сил стараются выглядеть безобидно, а на самом деле прячут в себе свою маленькую демоническую тайну. Такие обычно вызывают полярно-противоположные чувства: либо защитить, либо убить. Поскольку никому не было дела до Виты, ее конец был печально предсказуем. Джания оказалась же умнее всех троих, раздвинув ноги перед Бейном. А его маленькая птичка Эрин… что ж, ей повезло, что у нее есть он, Кайсар. Пусть даже ему приходится все делать… безвозмездно. Он недовольно фыркнул. Пока что. Ран ее не защитит, слишком глуп. Но его можно использовать. Он нестабилен и постоянно ищет в ком-то поддержку. Кайсар ему ее найдет, вложит в него правильную идею, кому стоит отсечь голову. Джания подчинила себе Элоса и Бейна. Без нее они не станут действовать. Значит, как основного ближайшего врага стоит рассматривать ее. Будь он на ее месте, то сначала бы избавлялся от слабых, избегая подозрений, параллельно усиливая себя. Именно так она поступила с Витой? Значит, теперь ее следующей целью должна быть… Эрин. По позвоночнику пробегает неприятный холодок, и Кайсар скребет подбородок, размышляя. Если ведьма уже съела сердце Виты, то стала значительно сильнее. Нет сомнений, что следующим шагом ей захочется сожрать сердце его птички. Кайсар мрачнеет и хмурится, но вместе с тем в нем будто бы обретает собранность после решительных и медленных вдоха и выдоха. Он знает, что ему нужно сделать. Желательно — как можно скорее. Взгляд убийцы останавливается на черном луке, висящем на стене. У него есть всего одна стрела. Но этого достаточно, он никогда не промахивается. Кайсар еле подавляет в себе желание прикоснуться к оружию ради уверенности, ради того, чтобы вспомнить, кто он. Вспомнить, что это его руки выносят окончательный приговор. Но осторожность превыше всего, никто не должен увидеть его с оружием даже случайно. Тем не менее он прикрывает глаза и представляет, как проводит пальцами по изгибу гладкого черного дерева… а память услужливо рисует перед взором другой изящный изгиб — девичьей талии под его рукой. Прошлым утром, когда Эрин неожиданно для него решила поискать утешение в его руках, он наконец-то смог коснуться ее, вдохнуть запах ее волос вороного цвета — чистой дождевой воды и леса. Птичка. Кайсар отмахивается от странно кольнувшего чувства и пытается вновь вернуться мыслями к любимому оружию, но гладкость плеч его длинного лука и такая родная, удобная рукоять упорно сменяются другими образами. Она ведь такая же изящная и гибкая. Как бы ему хотелось заставить ее петь в своих руках, как поет тетива от движения его пальцев — перед тем, как стрела в очередной раз пронзит чье-то тело. Ее тело, например. Кайсар встряхивает головой, на мгновение прикрывая глаза, чтобы точно отогнать эти воспоминания, приправленные неясной болью и чувством вины. Нет, если ей суждено не покидать его головы, то пусть это хотя бы будут приятные мысли. Его взгляд падает на стол неподалеку, и словно оказывается прикован к нему, пока разум рисует ему яркие картины. Он бы взял ее прямо на нем, так, чтобы от хватки его пальцев оставались красные следы на белой коже, а у нее едва хватало дыхания, чтобы выдыхать его имя с каждым его резким движением, прижимающим ее к поверхности стола. В его фантазиях нет места нежности, как никогда ее не было в его жизни, только острая жажда, которую невозможно насытить. Необходимость получить свое, не растрачивать шанс и время… которых ему никто не даст, пока он их сам не возьмет. А если будет медлить — отнимут. Как сегодня ночью. Он не планировал пользоваться случаем, чтобы взять ее прямо там, в темнице…  изначально. Но один ее взгляд сводил его с ума, а ее вид — беспомощной, в цепях, доводил до помешательства, до потери здравого смысла и контроля. Как бы он защитил ее от Леоны со спущенными штанами, если бы та решила убить не только Эрин, но и его тоже, заодно? И если все же решился, то почему медлил? Ждал ее понимания, согласия, прощения... Как же ты жалок, Кайсар. Почему было так приятно от ощущения ее принятия — чтобы он с ней ни делал? От ее прерывистых, горячих вздохов, когда он губами и языком чертил линии по ее шее и ключице. Время будто остановилось, словно какая-то истина вот-вот готова была открыться ему, когда он взглянул в ее темные, фиалковые глаза. Она поцеловала его. Та, что он силой хотел заставить сделать своей. Его острый язык медленно проводит линию по нижней губе в тщетной попытке воссоздать ни на что не похожее ощущение. Кайсар никогда никого не целовал в своей одинокой жизни. Весь его опыт с женщинами — парочка дешевых шлюх, о времени с которыми когда-то давно в прошлом он скорее жалел, чем хотел бы вспоминать механические действия с жалкими попытками представить кого-то еще на их месте. Ведь не может быть, что… Не может, от иллюзий стоит избавляться сразу. Но образ ее мягких губ — тех, что улыбались ему еще вчера, — все равно преследует его. Он не помнит, чтобы кто-то улыбался ему так искренне. Сможет ли она когда-нибудь простить его? — Птичка… Кайсар произносит данное ей им самим прозвище вслух, замечая ее фигуру на улице внизу. Но потеплеть у него на душе не успевает, он только мрачнеет еще больше, когда видит неподалеку Рана. Тот окликает ее и говорит ей что-то такое, от чего Эрин легко смеется. Ран наверняка касался ее этой ночью, наверняка просто так получил то, что Кайсару решительности взять не хватило. Он чувствует, как его сердце медленно чернеет и без демонической крови. Чувствует, как его чуть ли не тошнит от собственных злости, желчи и яда, переполняющих его в этот момент. Он с силой сдавливает в кулаке огрызок яблока, так, что по его изящным тонким пальцам течет сок. Я не просто убью тебя, мальчишка. Я сломаю и уничтожу, пока ты будешь покорно проглатывать любую мою ложь, что отравит и разъест тебя изнутри. Будешь послушной глупой куклой-марионеткой, пока не станешь тенью себя прежнего. Но ты будешь жить до самого конца драмы, я обещаю тебе. Я сделаю Эрин своей, и ты обязательно узнаешь об этом. Тогда и только тогда, в момент наивысшего отчаяния ты станешь моей последней жертвой. А потом… Когда я наконец получу свое, никто больше не посмеет встать на моем пути.