Два дурака

Два мальчика бегут по пустому полю в 1978 году. Вот кто мы. Прошло три месяца с инцидента с Граббером, и мы выжили. Мы выбрались из того ада живыми. Но за те несколько дней, что Робин провёл в том подвале один — за те несколько дней, когда я думал, что потерял его, — я понял, насколько не могу без него жить. И нет, я говорю не о том, что мне больше некому было бы меня защищать. Нет. Это ощущалось так, будто я потерял часть себя. Внутри образовалась пустота, которую никто другой не мог почувствовать, даже Донна. Казалось, будто я потерял всё. Когда похитили меня, тяжёлое чувство страха исчезло в ту же секунду, как я увидел его. Он был жив. Он дышал. Да, он был ранен, но жив. Он был жив. В тот момент последнее, о чём я думал, — это снова увидеть внешний мир, потому что казалось, будто я только что снова увидел свою жизнь. Первое, что я сделал, — обнял его так крепко, что он буквально умолял меня отпустить. Именно тогда я понял, что мои чувства к Донне — ничто по сравнению с тем, что я чувствовал тогда. По крайней мере неделю у нас были только мы друг у друга. Если бы я был один, думаю, я бы не выжил. Думаю, я бы не выбрался. А даже если бы выбрался, я был бы пустой оболочкой. Жизнь не имела бы смысла, если бы я вышел оттуда один. Жизнь была бы ничего не стоящей без него. Но чувствует ли он то же самое? Так же ли я важен для него, как он для меня? Я громко рассмеялся, когда он повалил меня на землю, тут же переходя в щекотку. Я держался за живот, смеясь всё сильнее, когда Робин атаковал мою шею или бока. В какой-то момент я уже практически задыхался от смеха, пытаясь перевести дух, а на наших лицах сияли широкие улыбки. Внезапно волна тепла прокатилась по моему телу. Это длилось всего мгновение, но ощущалось электрически. Это и есть любовь? Внезапное тепло, сжатие в груди, странное чувство в животе, переполняющая вспышка счастья — вот это и есть любовь? — Хватит! Хватит! — говорю я сквозь смех. Живот болит, хотя я не знаю, от смеха ли это или от того самого скручивающего ощущения, которое преследует меня уже неделю. Робин тоже смеялся — не так сильно, как я, но даже редкая улыбка на его лице заставляла моё сердце трепетать. Я отталкиваю его, стараясь не задеть его старые раны. Робин ложится рядом, тихо охнув. Он всё ещё тихо смеётся, пока я пытаюсь восстановить дыхание — глубокие, тяжёлые вдохи. Сделав последний вдох, я поворачиваюсь к нему — трава щекочет оголённую кожу. — Как ты нашёл это место? — спрашиваю я. Он поворачивает голову ко мне, оставляя позади тускнеющее небо на закате. — Мы с мамой иногда приходили сюда, когда я был младше. В его голосе проскальзывает тот самый акцент, к которому я так привык. Я задерживаю взгляд на его глазах дольше, чем собирался, и чувствую, как тепло поднимается к лицу. Уверен, мои уши сейчас красные. Очень красные. Я отвожу взгляд к оранжево-фиолетовому небу. Солнце опускается всё ниже, уже скрываясь за горизонтом, но ещё не оставляя нас в темноте. — Нам стоит идти. Скоро станет совсем темно. Я пытаюсь сесть — ну, пытаюсь. Его рука хватает меня за запястье и тянет обратно. Я смотрю на него в замешательстве. Брови хмурятся, губы сжимаются. — Гонка до дома, — восклицает он. В голосе слышится напряжение — он только что вскочил на ноги. Я фыркаю и тоже поднимаюсь. Пытаюсь догнать его, хотя он, конечно, впереди. Намного впереди. Каким-то образом я оказываюсь всего в нескольких шагах позади. Всё-таки я играю в бейсбол. Было бы стыдно остаться далеко позади. Чем ближе мы к городу, тем ближе я к нему. Теперь мы бежим рядом. Он устал — я слышу по его дыханию — и улыбаюсь. — Давай, мы почти у моего дома. Не говори, что устал сейчас? Робин фыркает, ускоряясь, и я тоже ускоряюсь. Вскоре мы стоим перед моим домом. Гвен уже должна быть дома, а отец вернётся через пару часов. Мы оба согнулись, пытаясь отдышаться — как и на поле. Сегодня мы слишком много бегали. Робин громко выдыхает. В итоге он выиграл. Я выпрямляюсь, а он всё ещё согнут. — Останешься ненадолго? Голос дрожит и пересох. Внутри начинает подташнивать, ладони вспотели — и не от бега. С того момента, как мы вошли в дом, в груди образовалась тяжёлая нервозность. — Привет, Финн. Привет, Робин, — здоровается Гвен, не отрывая глаз от телевизора. Она машет нам рукой, и мы машем в ответ, хотя она этого не видит. Мы идём в мою комнату и занимаем привычные места на полу. Мы сидим в тишине. Это совсем на нас не похоже. Обычно, стоит двери закрыться, как мы будто проглатываем мегафоны. Нам никогда не не хватало тем для разговоров. Мы делали самые странные вещи. Помню, когда мы были младше, играли в пиратов, и он врезался в полку, чуть не разбив рамку с фотографией, но мне было всё равно — нам было так весело. Когда я возвращаюсь из мыслей, Робин уже сидит рядом, спиной опираясь на мою кровать, как и я. Я поворачиваюсь к нему — и замечаю, что он уже смотрит на меня. На секунду мне кажется, что его взгляд скользит к моим губам, но это глупость. Он бы не… правда? Наверное, это моё воображение. Робин открывает рот, но слова не выходят. Он сжимает губы в тонкую линию. Я вижу, как он сглатывает — кадык движется. Воздух становится напряжённым. — Можно я…? — он замолкает, и его взгляд снова опускается к моим губам. О. Ох. Чёрт. Я сглатываю, хотя сглатывать нечего. Не доверяя собственному голосу, я просто киваю. Медленно Робин приближается, пока между нами не остаётся меньше сантиметра. И вот оно. Я закрываю глаза в тот момент, когда наши губы соприкасаются, и, Боже… это ощущается так… полно? Как будто это та самая недостающая часть, о существовании которой я даже не знал. Его мягкие губы и нежные руки на моих плечах — такой контраст с тем Робином Арельяно, которого знают все. Лёгкое прикосновение его губ — больше, чем я мог себе представить. Осторожно, бережно, будто он боялся причинить мне хоть малейший вред. Я отвечаю на поцелуй и чувствую, как на его губах появляется улыбка, и сам не могу сдержать улыбки. Теперь мы просто дураки, улыбающиеся друг другу. Когда мы отстраняемся, моя улыбка становится ещё шире — как и его. Прямо сейчас мы действительно просто двое улыбающихся дураков.