ценнее золота

      В Зимнем дворце с холодными молчаливыми стенами, съедающих любые слова и оставляющие лишь одинокие звуки собственных шагов, кабинет Панталоне ощущается как печь посреди города. Блестящий паркет сменяется роскошным ковром, изящная и точно вырезанная мебель ― диванами и мягкими стульями для приёма гостей. Тишину стен начинает разбавлять потрескивание в камине, редкое звяканье украшений и почти непрерывный звук скребущего по бумаге пера.       Панталоне редко заходит к кому-то сам — это к нему стекаются с отчётами, выполненными поручениями и просьбой о финансировании, пока хозяин кабинета, вечно занятый работой, скучающе их выслушивает и иногда поднимает острый взгляд, напоминая о заканчивающемся времени, что в кабинете вмиг становится холодно, а давече удобные стулья кажутся не такими уж и мягкими. У Панталоне, в конце концов, каждая секунда на счёту, и попытка вырвать больше положенного — как пытаться забраться на ледяную стену, царапаться, соскальзывать и болезненно падать. Бесполезно, простыми словами.       Поэтому Дотторе с особым удовольствием наслаждается привилегией зайти в кабинет после часов приёма, когда время уже клонится к ночи, Панталоне сидит за столом в окружении аккуратных, но от этого не менее внушительных стопок документов, и методично что-то пишет. Не отвлекаясь, бросает негромкое:       — Если ты опять принёс свои склянки, будь добр, убери их.       А Дотторе в ответ посмеивается:       — Не волнуйся, — и располагается на диване, почти завалившись на мягкий вычурный подлокотник.       Пламя в камине мирно потрескивает, воск капает со свеч — признак роскоши в Снежной, и в кабинете Панталоне, помимо других источников света, их достаточно много. Дотторе кажется, что за час, который он провел здесь, рассказывая последние новости, глупые сплетни столицы, последнюю собранную информацию и свои недавние исследования, мягко подводя к самой сути его визита, растаивает почти половина самой новой свечи. Воск капает на подставку, застывает и блестит в жёлтом свете.       ― … ещё необходимо финансирование для исследований в Нод-Крае.       Панталоне отвечает, как заведённая машина, настроенная на один и тот же диалог: просьба, уточнение, ответ.       ― Какого рода исследований, позволь спросить?       Здорово, что подобные машины Дотторе любит ломать и переделывать.       ― Революционных.       Панталоне только бросает на него короткий, раздумывающий взгляд и возвращается к работе. Документы после заветной подписи плавно перетекают из одной стопки в другую.       — Ты уже пытался создать бога, — скучающе говорит он. — Что дальше?       — Я сам им стану.       Перо замирает в дюйме от бумаги. По лицу Дотторе расползается довольная, почти хищная улыбка. Удивить Панталоне выше уровня слегка приподнятых почти в насмешливом жесте бровей и короткого заинтересованного — и то если не из вежливости — «Хм?» удается нечасто. Каждый случай — на вес золота. А Панталоне не ценит ничего сильнее него.       С тихим скрипом наконечника он медленно расписывается, медленно перекладывает документ в другую стопку и так же неторопливо подтягивает к себе следующий, но по взгляду видно, что отчёты беспокоят его в последнюю очередь.       — И сколько же гнозисов понадобится тебе на этот раз?       Дотторе ухмыляется: что ему нравится в Панталоне, так это умение задавать правильные вопросы.       — Мне не понадобятся силы элементов.       Он поднимается с дивана и подходит к окну. Занавески здесь бархатные и тяжёлые, Дотторе одёргивает штору подальше, открывая вид на пики Зимнего дворца, над которыми среди рассыпанных звёзд на фальшивом небе холодно светится такая же фальшивая луна. Он отступает на шаг, открывая обзор.       — Есть кое-что другое.       Панталоне переводит спокойный взгляд с него на луну. Почти равнодушный, если бы не едва заметная, пролёгшая меж бровей морщинка.       — Одной существующей богини луны недостаточно?       — От богини луны у Коломбины лишь название, — Дотторе фыркает. — Её силы давно иссякли, поэтому она и сбежала.       — А ты, значит, сможешь обуздать силу луны?       — Я её не обуздаю. Я создам.       Панталоне аккуратно откладывает перо. Опускает взгляд на бумаги, и в кабинете вдруг становится неприятно тихо. Как ночью на улицах Снежной. Только вместо одинокой вьюги — неловкое потрескивание камина и тяжелое дыхание Дотторе. Глупая луна, кажется, тыкает в него своим светом прямо в спину.       Он хмурится.       — Ты не веришь в мой проект, — заключение горчит язык, кислотой разъедает грудь. Он быстрыми шагами сокращает расстояние, упирается руками в стол и наклоняется.       В идеи Дотторе вообще редко верили. Он помнит косые взгляды в Академии от студентов и неудавшихся коллег, от рядовых фатуи и от Предвестников, до которых Дотторе уже давно нет никакого дела. Но вот от Панталоне не получать одобрения гораздо неприятнее. Даже если тот ни черта не разбирается в исследованиях Дотторе. Даже если до этого Панталоне внимательно выслушивал все его идеи и выделял средства снова и снова. Даже если их встречи в какой-то момент перестали ограничиваться деловыми вопросами, какие бы предлоги они не искали.       Панталоне медленно поднимает голову, отодвигает бумаги в сторону, кладёт подбородок на сцепленные ладони и произносит самым спокойным голосом:       — Не в этом дело. Я готов профинансировать твой проект, каким бы безумным он не был.       Буря внутри медленно утихает. Дотторе тихо выдыхает, склоняет голову и выжидающе смотрит, потому что Панталоне, очевидно, есть что ещё сказать. В любом расчёте всегда есть “но” — особенно у Дельца, и тот, смотря в окно на ту самую луну, говорит:       — Но что ты будешь делать, когда станешь богом? — он возвращает взгляд к Дотторе. — Твои амбиции легко могут выйти за границы дозволенного Её Величества. Ты знаешь, что бывает в таких случаях.       Дотторе хмыкает. Усаживается на стол, почти жалея, что не имеет возможности примять злосчастные бумажки, и легко говорит:       — Все будет в порядке.       — А теперь сними маску и скажи это мне в глаза.       Он усмехается. Но Панталоне не меняется в лице, смотрит всё так же выжидающе, и Дотторе с тихим цыканьем тянется рукой к затылку, нащупывает застёжку и, прикрывая глаза, откладывает маску. Воздух непривычно ласкает лицо.       Дотторе не гарантирует успех его работы — в конце концов, эксперименты на то и эксперименты, чтобы проваливаться и удаваться. Дотторе не может гарантировать безопасность — она стоит на последнем месте, когда дело касается науки. И под выжидающим, тяжелым взглядом Панталоне из-под минадалевых стекол очков он говорит:              — Я сделаю всё, как нужно.       А как нужно учёному — это уже другой вопрос. И Панталоне, судя по тихому вздоху, это понимает. Он протягивает руку, дёргает его за висящие ремешки, в немом жесте прося наклониться ближе, и Дотторе с любопытством и знакомым предвкушением подчиняется. Рука в перчатке аккуратно заводит выбившуюся прядь ему за ухо и остаётся на щеке.       — Я создам фальшивый светоч луны и стану ее богом, — говорит Дотторе почти успокаивающе: не волнуйся, свет мой, я просто поеду в Нод-Край, просто начну исследования, просто достану светочи разбитых лун и создам ещё один впридачу. Просто стану богом.       Рука Панталоне скользит ниже, пальцы охватывают подбородок.       — Безумие чистой воды, — бормочет он, но в его глазах, тёмных безднах со страшными тайнами, плещется веселье, от которого губы Дотторе расползаются в хищной улыбке. — Хотя, если бы не оно, тебя ты тут и не было.       Панталоне слегка надавливает пальцем на подбородок, заставляя склонить голову. Смотрит внимательно, почти изучающе — с такой скурпулёзностью даже Дотторе не рассматривает свои изобретения, и под чужим взглядом ему хочется не то поскорее выскользуть, не то остаться, позволяя залезть дальше, глубже.       — Так ты выделишь средства? — дразняще тянет он. — Или мне просить у Цыплёнка...       Хватка Панталоне усиливается.       — Если бы я решил не выделять тебе деньги, то не подсчитывал бы прямо сейчас, во сколько Снежной обойдется твой проект. А обойдется он очень дорого. И не смей просить у Цыплёнка, — Панталоне недовольно прищуривается. — Он не потянет такое спонсирование.       — Так не хочешь обременять дорого коллегу? — Провокация чистой воды, Панталоне это и сам понимает, но его брови все равно неодобрительно сводятся. Дотторе сдерживает смешок. Слишком ему нравится ломать привычную маску Дельца. Непоколебимый экономический оплот Снежной, к нему стекаются с просьбами, его бояться, перед ним благоговеют, все самые важные дела Снежной решаются в его руках, и выдержка у Панталоне, как промёрзшие озёра в Снежной: крепкая, застывшая, улыбка отточена и натянута, на лице холодное спокойствие, и Дотторе каждый раз с удовольствием принимается крушить этот лёд до хруста. — О, не волнуйся, я думаю, он справится с учётом его недавно пополнившихся счётов…       — Дотторе, — ледяным голосом прерывает его Панталоне, но следующие его слова звучат вкрадчиво, буква за буквой проникая в уши. — Я ответственен за инвестиции. И твои в том числе, — палец выводит на коже маленький круг. — И буду ответственным, пока верю в тебя и в твои идеи.       Дотторе замирает.       Вот поэтому он редко снимает маску перед Панталоне — глаза, возможно, сейчас предательски выдадут его с потрохами самому расчётливому человеку в Снежной. Он сглатывает и поскорее заставляет губы растянуться в улыбке:       — Я не подведу.       И следующие слова вырываются быстрее, чем он успевает решить, говорить их или нет:       — Я покажу небесному порядку, что они не всесильны, — но стоит им слететь с языка, и он не может остановиться. — Я обуздаю время, пространство, жизнь и смерть, — тихо, шёпотом, разделяя этот секрет лишь на них двоих, в небольшом пространстве между лицами.       Панталоне не зря зовётся Дельцом. Он не учёный, который сможет оценить тонкость исследований, не Сандроне, ищущая чёткие формулы, но он видит логику. Смотрит вдаль и вширь. Любое дело для него — шахматная доска, Панталоне ищет бреши, знает, куда поставить фигуру. И если Дотторе может найти лазейку в системе мироустройства, то Панталоне — в любых его действиях. Увидеть перспективу. Посмотреть вместе с ним с высоты. И Дотторе рвется делиться своими секретами только с ним: вот, глянь, оцени, скажи, что безумно и дай добро.       — Я принесу лунный светоч, — ровным голос заключает он. — И твоё любимое золото. Панталоне хмыкает.       — Я буду весьма рад, если ты принесешь в первую очередь себя. В целости и сохранности.       — Что, — Дотторе ухмыляется, — даже не золото?       Панталоне лишь качает головой и наклоняется ближе. Следующие слова буква за буквой опаляют соскучившуюся по горячему дыханию кожу:       — Не все золото, что блестит, Доктор, и ты прекрасно об этом знаешь.       Губы у Панталоне мягкие, нежные и холодные, но быстро теплеют в стекающемся жаре. Дотторе закусывает меж зубов одну из них, тянет, вырывая, почти вытягивая неровный вздох, отпускает и приглашающе открывает рот шире. Внутри становится раскалённее, чем в дневной пустыне.       — И не пытайся больше меня провоцировать тем, что найдёшь другого инвестора, — бормочет Панталоне в поцелуй. — Это глупо.       Дотторе слегка отклоняется, чтобы заглянуть ему в глаза. Из-под очков взгляд кажется острее, точнее — хорошо заточенный наконечник стрелы. Дотторе аккуратно стягивает их с лица.       — Глупо, что я могу найти другой источник финансирвоания?       Вторая рука Панталоне ловко залезает на бедро и предупреждающе сжимает.       — Глупо думать, что я тебя просто так оставлю.       Панталоне перегибается через стол, чуть не роняя чернильницу. Дотторе успевает перехватить её, уже накренившуся, в самый последний момент и отодвинуть подальше от них, прежде Панталоне притянет его ближе, затащив почти на середину.       — Ты решил распластать меня здесь вместо своих документов? — довольно протягивает Дотторе. Чужие губы быстро перескакивают ему на щёку.       — Да, — поцелуй приходится ниже. И ниже, и ниже, спускается, пока не достигает шеи. — И расписаться.       От зубов Дотторе коротко шипит. Слишком приятно Панталоне кусает. Находит любимые места и прилипает к ним, целует и ласкает, пока на бледной коже не останется след, который Дотторе будет каждый раз рассматривать в зеркале, как напоминание о прошедшей встрече и заверении о будущей. Обводить пальцами, пока он не исчезнет, и Дотторе, с тихим цыканьем, поймает себя на том, что скучает по столь чужой ему Снежной.       Для человека, ценящего свою шубу сильнее подопечных, Панталоне резко оттягивает ворот рубашки и припадает к ключице горячими губами, втягивая кожу. Дотторе тихо смеётся:       — Ты жаден.       Панталоне выдыхает ему прямо на кожу, мурашки бегут вдоль позвоночника, Дотторе прикрывает глаза, чувствуя, как колеблется собственное дыхание.       — Да, — от отстраняется, и Дотторе почти нехотя заставляет веки отлипнуть друг от друга. Взгляд напротив мягко, как постепенно замерзающий твёрдый снег, превращающийся в лёд, примораживает его к месту. Холодный и чистый, но одновременно с этим тяжелый, горячий и непонятный. Что же там, глубоко в его голове? Дотторе кажется, он давно разрешил эту загадку, а потом каждый раз перед ним возникает новая. Словно в наконец-то открывшейся шкатулке оказалось ещё одна — местная матрёшка. Если бы он только умел видеть ответ на поверхности. — А ты разве нет?       Дотторе тоже жаден. До больного, рвущего изнутри желания вцепиться ногтями в плечи Панталоне, жаден до потребности прижаться ближе, забрать прикосновением каждую его частичку, схватить, поглотить и с болезненным удовольствием вариться в этом кислотном непонятном коктейле, запускающим химическую реакцию рядом с Панталоне.       Он чувствует, как с каждым тяжёлым вздохом соприкасаются их грудные клетки. Чужая мятая рубашка шуршит под его ладонью. Угли в камине тихо шипят.       Дотторе припадает в ответ, рьяно сминая губы. Иногда он ловит себя на том, что позволил Панталоне, даже если сам Панталоне этого и подозревает, пробраться слишком глубоко, оплести его ирминсулевыми корнями повсюду, чтобы крепко, надёжно и вырывать было больно — только сжигать — и думает, как мог такое допустить. А потом руки Панталоне ползут по его груди, губы мягко касаются кожи, и Дотторе откидывает голову назад, позволяя себе единственную слабость в виде одного конкретного человека.