Слившиеся воедино моря.

Рома — дитя суровых субарктических зим, ласкаемый холодными ветрами, обжигающими щёки, снежными хлопьями и вечным ледяным покровом под ногами. Он любимец голода, тоски и страха. Он сын пурги и наступающей смерти, которые так неуступно окружали его с самого младенчества. Проще говоря, он был сиротой. Нет, что вы. Конечно, он не родился таким. Но и одновременно с тем он не сделал ничего, чтобы стать настолько ненавистным собственной семье. Хотя что для кого есть ненависть? В понятии его собственных родителей она выражалась вечным молчанием, равнодушием, неустанными криками и, возможно, иногда побоями. Баренцев никогда об этом не говорил, предпочитая, чтобы так же поступали и с его фамилией, вызывающей отторгающие чувства. Потому Рафаил звал его «Ромочкой», всегда и при любых обстоятельствах. Он не был родителем, подзывающим своё чадо полными фамилией-именем-отчеством, когда оно накосячило. Для него Ромочка всегда и везде делал всё правильно. Он никогда не смел повышать на него голос. Особенно с тех пор, как поставил подпись в документах об усыновлении. Особенно когда пытался успокоить маленькое семилетнее чудо, бьющееся в рыданиях от громкого стука в окно, хотя он был ещё сам как ребёнок, только достигший совершеннолетия. Он был у Ромочки совершенно один. Далёкий родственник, с которым малыш совершенно не связан кровью, но который просто существует где-то на планете Земля, стал единственным спасением для юного сердца, пылающего одиночеством и страданиями. Рафаил и сам того не желая был несчастен такое долгое время... Он нашёл своё спасение в малыше, глядя в синеватые глаза, напоминающие ему Баренцево море, на берегу которого он стал жить. Они стали жить, полностью разделив жизнь судьбы на двоих. *** Взгляды, которые одаривают его окружающие, совершенно иные. Не такие милые и нежные, как у Рафаила, становящийся всё теплее с каждым днём. Это напряжение, повисшее в раздевалке, тоже отнюдь не та неловкость, что царит в их квартире с недавних пор. Это более чем ледяное царство, от которого он бежал всю жизнь после знакомства с Верфским. Эти насмешливые голоса, эти громкие крики и вечно разинутые на него глаза... Это всё складывается в одно пушечное ядро, летящее на него с огромной скоростью. Оно становится ядерной бомбой, в мгновение ока сметающей такого маленького его порывом урагана. Всё своё детство после ледяных оков семьи Баренцевых Рома провёл вдали от детских площадок, шумных мест, громкой музыки. Вместо видеороликов в сети он предпочитал чтение книг, которые так щедро покупал ему Рафаил, возвращаясь после работы мимо читальных магазинчиков. Заместо шумных сверстников он выбирал компанию серо-голубых глаз и нежных волнистых волос, спадающих прямо на тонкие образы плечей. Он выбирал только Рафаила. Он хотел быть только с Рафаилом, полностью убеждаясь в своих взглядах, открывая своим очам образ диких и неотёсанных десятиклассников, только переступая порог класса. Это не предательство... Хах, нет... Просто Рафаил боится... Он страшится того, что Ромочка не сможет общаться с людьми, что станет настолько же нелюдимым, но разве это не очевидно по мальчику, который с девяти лет пищал и рычал оттого, что посторонние, то есть все вокруг, касались его чёрно-смоляных волос? Сейчас ему семнадцать, но он по сей день дрожит от вида незнакомцев, запинается при диалоге со всеми, чему не помогают даже психотерапевт и некоторые лекарственные средства, которые юноша пил с малых лет. И столько стараний вкладывал в него Рафаил, так сильно волнуясь за его состояние... И в такие моменты Рома начинал дрожать ещё сильнее, ему становилось стыдно, и образ вечно доброго, немного измученного отца? Брата? Наставника? Любимого... вставал перед глазами, протягивая руки для продолжительных объятий, которые были единственным средством, способным утолить жгучий мороз страхов, царящий в глубине души Ромочки... — Они мне не нравятся... Они громкие... И странно пялятся на меня во время переодевания на физкультуру, — тихо шепчет Рома во время одного из приливов не жности, сидя рядом с Рафаилом на диване и прижимая лёгенькую тушку своего кудрявого облачка прямо к собственной груди. Верфский заметно напрягается после слов опекуемого, не прекращая гладить своего малыша по мягким изгибам округлённых бочков, спинке, тонкой шее, ожидая продолжения рассказа о первых месяцах учёбы в такой чуждой юноше школе. Он уже давно не тот напуганный малыш, но Рафаил видит в нём и по сей день взгляд, полный страха, отчаяния и желания найти настоящую безвозмездную любовь, которую он и мечтал теперь подарить этому потерянному существу. — Особенно Пётр. Он очень хорош собой, но вечный взгляд этих карих пронзительных глаз не может не смущать... Ромочка вновь остановил свою историю, подбирая слова. То была его привычка с детства — не сказать лишнего, чтобы не нагородить себе колесницу проблем, которые готовы появиться от одного лишнего предлога или союза. Рафаил ждёт, приподнимается, дышит прямо в шею Ромы. Ясно слышно, что вдохи тяжелы, подобны кучевым облакам. В этом бессловном дыхании слышно желание спасти, отгородить, сделать мягче, уютнее, поправить гнёздышко так, чтобы сделать этот мир вновь на них двоих. Только для двух пар серо-голубых глаз. Только для двух пар рук, цепко вонзающихся друг в друга в желании найти спасение и счастье. — Я угостил его твоим блинчиком с ветчиной, кажется, ему понравилось, — Рафаил встряхнул кудряшками, не верится. — А сам-то как, наелся своей порцией? — он ужасно удивлён. Как это его малыш угостил некоего незнакомого оборванца этим шедевром, приготовленным только для Ромочки?... — Ты же знаешь, что я не имею чувство полной сытости, так что судить не могу, — пожал плечами Баренцев и мягко уткнулся в макушку белоснежных волн, говоря полную правду. С самого детства он ужасно мало ел, у него был наисильнейший недобор в весе, кости торчали со стороны бёдер, спины и обрамляли его тонкие ножки. Мышечной массы не было от слова совсем. Но с приходом в его жизнь Рафаила всё изменило свой градус. В особенности количество заботы, тепла, нежности и еды. А выражалась большая часть неги от Верфского именно через пищу. До некоторых пор ему были чужды сладостные объятия, слова трепета и разговоры по душам. Он был волком-одиночкой и изгоем, предпочитающим словам действия, которые были, по его мнению, к месту. К месту была пища. Малыш очень быстро набирал вес, превращаясь из запуганной зверюшки в трясущийся рулетик, чем вызвал более-менее облегчённый выдох Рафаила, который, несмотря на довольно-таки важную составляющую, как возраст Ромочки, осыпал его своей интересного рода нежностью. Мягкие расплывчатые границы тела Ромы не приносили вреда мальчишке, давая даже скорее приятную плавность движений, вместо огрызочных и панических. У его бочков были свои бережка, у животика — горные склоны гор Хибин, а у складочек — плодородные почвы, ласкаемые поглаживаниями уже размарённого временем, проведенным с Ромой Верфского. И каждая часть от Ромы, абсолютно любой миллиметрик его кожи, какими бы синяками, ранами или затяжками он ни был бы покрыт, точно был любим Рафаилом, вонзающим свои пальцы при любой возможности в этот хрупкий стан, словно желая забраться под кожу, дабы согреть и успокоить. — Если они сделают тебе больно... Даже нет, если эти уродцы посмеют тронуть тебя хотя бы пальцем, то я разнесу всё к чертям. Они узнают, что такое гнев из недр Ада, они осознают, что вред, причинённый тебе, воздастся им в десятикратной степени, — тяжёлое дыхание стало наполненно чем-то ядовитым и пощипающим, чем-то, что пахло ужасными скудными промозглыми днями с замёрзшей слякотью, когда ты не можешь сделать и шагу, не полетев вперёд по льду. Днями, когда Рафаила толкали из-подтишка даже маленькие ребятишки, когда его — бывшего лучшего ученика школы — просто забыли, заменив на маленькое и точно такое же кудрявое чудо с именем «Саша», смиряясь с тем, что олимпиадники не всегда остаются на первых местах, особенно те, кому вот-вот оканчивать школу, что дети падают в рейтинге и становятся подобием рваной бумажки, которую можно разорвать и выбросить, а лучше даже пройтись по ней и, даже не обращая ни на что внимания — оставить огромный след ботинка, использовать её в других от её предназначения целях. Те дни пахли скорбью и одиночеством. И Рома, когда Верфской встретил его впервые и глядел в испуганные и потерянные глаза неба своих ужаснейших дней, пах точно так же. Тем же ощущением потерянности и предательства. Он чувствовал то же самое? Он понимает его? — Твоё волнение пускай и пугает меня, но вызывает очень даже противоречивое ощущение защищённости и счастья? — мягко прокладывая тропу слов, выдавил из себя Баренцев и осторожно протянул руки к голове, состоящей полностью из пушистых белёсых завитков, сделанных будто по идеалам самого золотого сечения, запуская свои короткие пальцы-веточки в это чудесное тёплое логово, начиная исследование территории, отчего Верфской вздрогнул, судорожно пытаясь выхватить эти моменты и запечатлеть на фотокамеру воспоминаний, а потом резко выдохнул, расслабляясь под своеобразным массажем, до того выудив спокойствие, что смог, немножко поподминав под себя Ромочку, устроиться на его животике, мерно вздымающемся в такт дыханию этого прекрасного юноши, под что подстроились и его игривые, но до того спокойные пальчики, покрытые краснотой Северных морозов. Смотря на эти ознобшие, но вместе с тем наинежнейшие конечности хочется... Рафаил хотел и делал... Прикоснуться к ним губами, согревая дыханием и обдавая эту изящную нежность теплотой. В Роме абсолютно всё превосходно. В Верфском всё, безусловно, идеально. Они оба до глубины души покрыты трещинами, обломаны и искалечены. Очи, имеющие оттенок Мурманского неба в летний период времени, не умеют отличать зла от добра, ведь это всё слилось в их понятии в одно жуткое единое. Но две пары этих глаз видят искреннюю любовь, к которой так готовы тянуться, цепляясь кончиками пальцев за последний обрывок надежды. Кажется, что они слишком связаны. Уже да...