...
21 февраля 2026 г., 19:42
Трэвис вновь сгибается пополам. Из горла вырвался раздирающий кашель, в унитаз летят лепестки, измазанные кровью. Ещё раз и ещё раз. В глотке происходит что-то среднее между кашлем и рвотой, лепестки попадают на сидушку и прилипают к ней. От кашля напрягается все тело, от особенно сильных импульсов начинает тянуть и болеть живот. Но больше всего горело горло. Как будто тоненькие коготки царапают что-то внутри. Трэвис ещё раз плюётся разорванными и скомканными лепестками, хочет расчесать себе глотку ногтями, снять кожу и вырвать трахею, лишь бы прекратить бесконечный поток цветов. Пульс долбит по вискам, дыхание срывается раз за разом. Единственная мысль и желание – скорее бы всё закончилось.
По ночам лепестки залепляют горло, он просыпается от того, что задыхается, они рвутся и прилипают к зубам, а на языке все время чувствуется их горький привкус.
Единственное, чему Трэвис рад, что в отличие от настоящих цветов, по этим не ползают насекомые.
Наконец, кашель становится пустым и сухим. Все еще хотелось рыдать от того, как болело горло, но по крайней мере лепестков больше не было.
Трэвис судорожно втянул воздух, дрожащими руками оперся о сидушку унитаза и попытался встать. Рассудок постепенно приходил в норму. Парень неглядя нажал на смыв и поморщился от громкого звука.
После боли пришло отвращение. От крови, которая противными сгустками прилипала ко всему и слепляла лепестки, образуя мерзкие комки; от того, что он влюбился в этого протезированного урода. От второго больше всего.
Тянуло блевать, но уже от омерзения.
Зажмурив глаза, проходя мимо зеркала (лишьбыневидетьсебя), он на негнущихся ногах выходит.
Трэвис сливается с общей серой и безжизненной массой, олицетворяет хандру и пасмурную погоду. Осень. Как бы он не ненавидел это время года, проблема была в том, что за летние каникулы ему стало хуже. Так что начало учёбы стало спасением. Если бы не осень, он давно бы задохнулся от того, что месяцами не видит голубую макушку на горизонте.
Было тошно от осознания того, что Трэвис в жизни Сала будет, возможно, худшим воспоминанием.
– Эм, я... Я хотел извиниться за ту драку и... – он уже в который раз ходит кругами по комнате, подбирая слова, чтобы попробовать просто поговорить хоть раз, – мне жаль и... Я бы хотел, нет, чёрт, нет... – Трэвис впивается ногтями в голову и тянет за волосы. Самое ужасное – это чистейшее понимание, что он не скажет этого никогда.
В один день приходит идея. Написать. Попробовать передать иначе. Сделать что-то совсем другое, противоположное его вечным представлениям.
Он пишет поздней ночью. С дрожью в руках, кривым почерком, по несколько минут формулирует каждое предложение, после чего сдается и пишет первое, что придет в голову. Под конец заходится кашлем и решает дописать потом. "Я просто" в самом конце остается пустым и незавершенным, и он идет спать. Надеясь, что (не)задохнется во сне.
***
А спустя первые несколько уроков убегает в туалет и в ужасе выкидывает жалкую бумажку в мусорку. Боже. "О чем я вообще думал?" Когда слышится голос Салли, Фелпс в ужасе распахивает глаза. Не может отвести взгляда от своих зелёных кед и в шоке вслушивается в каждое слово. Находит в себе силы даже огрызаться. – Я думаю, подо всей этой злостью скрывается хороший человек, который боится быть самим собой. Если ты когда-нибудь захочешь поговорить, или, может, ненадолго оградиться от отца, можешь зависнуть со мной. Трэвис не верил своим ушам. Хотелось просто разрыдаться во весь голос и убежать куда-нибудь, где его никогда не найдет ни отец, ни Салли. Никто. – Почему... почему ты ко мне так добр? – хотелось звучать как можно более твердо. Язвительно. Но вышел только сиплый, тихий и боязливый вопрос. – Я не считаю тебя плохим человеком, Трэвис. А кем тогда ты меня, мать его, считаешь? – Знаешь... – он сглатывает слюну. От осознания того, что его не ненавидят, листья в горле кажется успокоились. Больше не было ощущения, будто чешутся легкие, – знаешь, я не ненавижу тебя... – "и твоих друзей" он произносит совсем шепотом, неуверенный, что его услышали. – Я так и не думал – Мне жаль. – Это многое для меня значит. И я серьезно говорил о том, что я рядом, если захочешь подружиться.***
На самом деле, он был рад, что не успел упомянуть болезнь в письме. Это было хорошо. Трэвис на уроке выписал на листочек каждую фразу Фишера слово в слово, чтобы точно не забыть ничего. Он мучительно прикрывал глаза от чувства лепестков во рту. По крайней мере, теперь было не так больно. Как морально, так и физически. Ночью, выплёвывая свои легкие, выворачиваясь наизнанку от всё большего количества бутонов, он понял, что у него появился шанс. Засыпая, он старательно укутался в одеяло, будто маленький ребенок, боящийся приведений. Страх. Ему предстояло сделать хоть что-нибудь теперь, когда ему дали возможность. Он невыносимо боялся. Но больше этого он боялся умереть.***
Спустя неделю утром он заметил на своих руках тонкие зелёные полосы, похожие на татуировки. Они струились под кожей, порой напоминая вены. Утром Трэвис с ужасом понял, что его начинают пронизывать стебли. Проходят под кожей, льются по венам вместе с кровью, обвивают кости. Какая же мерзость. Становится поздно. Он слишком сильно боялся стать жертвой этого слова. Утром Трэвис понял, что если не сделает хоть что-нибудь с этими чувствами, они съедят его заживо. В школе, когда Фишер проходил мимо него, Трэвис ещё раз вспомнил тонкие зелёные полосы на своих руках. – Сал, – слово вырвалось быстрее, чем Трэвис этого ожидал. – М? – Салли тут же оборачивается. Трэвису подумалось, что он делает какую-то жуткую глупость. – Сал, я... Ты говорил... – он поджимает губы, – тогда, в туалете, ты говорил... – к горлу подступил комок. Он не мог заставить себя сказать прямо. Стыд. Гребаный стыд. – Я понял, Трэвис, – Фишер выставил перед собой ладонь, – конечно. Перед Трэвисом вдруг появился тот самый лучик надежды.***
Оказалось, у двух до чёртиков травмированных людей много общих тем для разговора. Трэвис раз за разом прокручивал фразы Салли перед сном, потому что они запоминались гораздо лучше, чем формулы в школе. Потому что его голос был лучше любой песни, даже самой любимой. Трэвис ощутил себя наркоманом, потому что на выходных он скучал. Сильнее скучали лишь лепестки и (теперь уже) стебли, которые, кажется, прорастали в плоти. Ведь они тоже своего рода наркоманы. Теперь, когда Салли в жизни стало чуть больше, им стало мало. Однако он, по крайней мере, не сгибался при нём от кашля, потому что когда он рядом, они затихают. И Фелпс был этому до невозможности благодарен. Он молился и благодарил Бога. За то, что легче. За то, что теперь Фишер бывает рядом. Но когда он снова марал наволочки почти чёрной кровью, смешанной с соком из стеблей; просыпался по ночам, желая разрезать себе горло, лишь бы снова начать дышать, он думал, что Бог его уж точно давно оставил. Воспитанный в фанатичной вере Трэвис Фелпс рано понял, что он – сборище ошибок и несостыковок, ошибка программиста и, главное, ошибка Бога. Когда он влюбился в свой пол, а спустя полгода начал блевать цветами, ему подумалось, что он где-то очень сильно согрешил. А потом Трэвис понял, что, наверное, его главный грех – само его существование.***
"И я серьезно говорил о том, что я рядом, если захочешь подружиться" Он не преувеличил. Ни на капельку. С ним было классно. Салли был клёвым. Трэвису хотелось разрыдаться от счастья, когда он приходил домой после очередной встречи. Ему очень хотелось закричать Фишеру в лицо, что он – лучшее, что случалось в его жизни. Он старался не обращать внимания на то, что ему тяжело дышать полной грудью. Обеденная перемена. Идя по коридору, он жмурил глаза. Стены разбегались в стороны, было тяжело идти. Чувство, что поднимается температура. Мысли ускользали, и Трэвису казалось, что он прямо сейчас упадет и, возможно, больше никогда не встанет. Свернув по пути в столовую, он заходит в туалет. Та самая кабинка. На этот раз слезы текут по другой причине. Его выворачивает сильнее обычного. Конечности хватало судорогами, адская боль била по животу и груди. С кончиков волос капал сок, будто кто-то надломил стебель. В воду с плюхами падали бутоны. Они рвались и рассыпались в горле, выходили кусками. Некоторые летели вниз прямо на тонких стеблях. Пионы. Трэвис никогда не знал ни единого цветка. Однажды он заметил женщину в саду соседского дома, которая поливала цветы. "– Извините... Что... – у него сильно задрожали руки, – что это за цветы? – О, это пионы, милый, – она искренне улыбалась, радуясь, что кто-то обратил внимание на, по её мнению, её прекрасные цветы." Легкие скручивало и кололо. Будто где-то там лопается попкорн. Он кашлял раз за разом, заходится все более сильными спазмами, закатывал глаза и мучительно выл от боли, потому что под рукавами толстовки стебли начали прорезать кожу. Слезы непрерывно лились из глаз. Вместо слез был сок. Он раздражал глаза и веки, капал и падал вслед за лепестками. Руки не гнулись. Каждое движение – боль. Стеблям хоть бы хны, что бы он не делал. А вот кожа рвалась и расходилась, будто бумага. Он в отчаянии достает телефон и набирает номер. Салли поймет. Салли не осудит. Трэвис просто хочет перестраховаться на случай, если это будет их последний разговор. – Алло? – он в недоумении. Сидя с бутербродом в столовой, смотрит на пустующее облюбленное место Трэвиса. – Салли, выслушай меня. Я не хочу умирать, послушай, пойми меня. Я... Прошу, не бросай трубку. Я просто хочу сказать, что, наверное, я никогда не встречал никого лучше тебя, и, – узел сковывал горло, но он изо всех сил продолжает говорить. Лишь бы сказать хоть что-нибудь. Лишь бы сказать Салли хоть ещё одно слово, – Сал, я в полном дерьме, – он говорит полушепотом, срывая голос на более громких звуках, – я хотел бы так много тебе сказать, я просто боюсь, что больше никогда не успею, я так сожалею обо всем что делал до этого, я так сожалею, что я тот, кто я есть, Салли. – Где ты? – ужасно обеспокоенно выпаливает Сал, ему жутко не по себе. – Я, хахахха, я... – он истерично хихикает, находит смешным то, что это то самое место, – я в том самом туалете, в той самой кабинке, Сал, представляешь; но... Но это неважно, ты... Прости меня за прошлое, ладно, прямо сейчас я так тебя Кожа на руке расходится трещинами, на ней распускается миниатюрный бутон. Трэвис больше не в силах держать ей телефон. Мобильный падает на пол и юноша наконец обращает внимание на застрявший где-то в глотке ком из лепестков, не дающий нормально дышать. Воздуха мало, и он сует два пальца в рот. Тело пронзила судорога, с тяжёлым надсадным звуком из него вышли остатки лепестков в горле, вместе с остатками сознания. Марая кровью и лепестками все вокруг, он отключается и падает на кафель.***
После того, как Трэвис обрывается на полуслове, Салли слышит лишь неразборчивые звуки. Его охватывает тревога, он бросает еду и торопливо встает. – Воу, что случилось? – сразу же подает голос Ларри. Сал качает головой и убегает из столовой. Бежит по коридорам, находу вспоминая, где нужный туалет. Резко толкает дверь. Звонит в скорую.***
Салли молча садится рядом с больничной койкой. От вида Трэвиса, всего в трубках и бинтах, сжимается сердце. Единственное, чего он желал Трэвису – это счастья. Он был рад видеть, что после того, как они начали общаться, Фелпс стал улыбаться. С тех пор прошло не так много времени, но Салли чувствовал, как это важно для Трэва. Из головы не выходило все то, что Фелпс тогда наговорил по телефону. Возможно Фишер недооценивал, насколько их общение для него было важно. С Трэвисом было интересно. Он не ошибался, когда думал, что на самом деле он неплохой человек. Когда Трэвис действительно завёл впервые разговор, Салли был... Рад. Возможно, что может помочь. Возможно, что он действительно интересен. Однако не то, чтобы он воспринимал это сильно всерьез, ведь думал, что отчасти это всё сострадание... А потом ему очень сильно захотелось увидеться снова. – Трэвис... Ему тоже многое хотелось сказать. – Ты... Стал играть большую роль в моей жизни. Я думаю... Думаю, что ты важен для меня, знаешь. Салли знал, что до мая Трэвис не доживет. Он видел, что сделало с юношей ханахаки. Никогда до этого он не видел, чтобы человека настолько жестоко убивала любовь. Он не мог отрицать, что этот человек вызывает в нем новые эмоции. Он помнил то письмо. И не считал себя вправе вмешиваться в чужую любовь.***
Придя в больницу снова, Салли застал Трэвиса спящим. В его рту были трубки, которые, видимо, помогали дышать. Он молча разглядывал тонкую, местами перебинтованную кожу. Темные круги и мешки под глазами. Парень был бледным, как мел, неровно и поверхностно дышал. Он хмурился во сне и выглядел так, будто умер несколько часов назад. Салли смотрел на него и думал о том, в кого бы он мог быть влюблен. Решил для себя, что Трэвису в этой жизни жутко не повезло. Потому что он был словно пламя, распаляющееся ещё сильнее по каждому поводу. Фишер был уверен, что Трэв, видимо, выбрал не того.***
– Ты очнулся, – с улыбкой сказал Фишер, заходя в палату и садясь. Трэвис бы попытался улыбнуться, но никак. Салли сел рядом. Взгляд зацепился за маленький бутон пиона, который порвал больничную одежду и распустился на плече. – Выглядишь дермово, – а зачем врать, если это правда? Фелпс, кажется, попытался язвительно усмехнулся. Получилось нечто непонятное. Салли молча смотрел в пол, не находя подходящих слов. Но ему так хотелось сказать хоть что-нибудь. Ещё пара минут и он решил просто начать. Слишком много крутилось в голове. – Мы... мы не так много пообщались за это время, но... Мне кажется, ты что-то изменил в моей жизни, – у Трэва немного прояснился взгляд, – честно говоря, я просто не понимаю, почему ты мне не рассказывал. Я мог бы попытаться как-то помочь, я же... Салли не знал, что чувствует, он не в чем не был уверен, но в нём что-то ломалось, потому что ему был нужен Трэвис, он не был готов терять его. – Это так эгоистично, ты, наверное, сейчас сходишь с ума, потому что рядом нет того, из-за кого происходит вся эта херня, но... – он чувствует себя сволочью, добавляющей загибающемуся другу проблем, – мне кажется, я случайно влюбился в тебя за это время, и мне так жаль, что все складывается именно так. Трэвис в шоке распахивает глаза (и он бы открыл также от удивления рот, если бы не уже). Салли поджимает губы и аккуратно касается пальцами запястья Фелпса, судорожно подбирая слова, чтобы как-то сгладить итак летящий с обрыва монолог. – Ты не можешь говорить, но по крайней мере можешь кивать, так что я, может, могу как-то помочь хоть сейчас? Чем-нибудь? Через окно в палату просачивалось яркое весеннее солнце. Трэвис быстро нащупывает кнопку вызова медсестры. Не может справиться с клокочущими внутри эмоциями. Жестами просит прибежавшую молодую девушку позволить ему говорить. Распустившиеся бутоны на его теле начинают сбрасывать листья. Как только девушка вытаскивает трубки, он тут же полной грудью вдыхает воздух и заходится в кашле. В промежутках между импульсами уверяет медсестру, что все в порядке. На простынь летят идеально чистые, нежно-розовые лепестки. Они падают и тут же темнеют и скукоживаются. Хватает лёгкого давления, чтобы они рассыпались в пыль. Трэвис крепко-крепко хватает ошалевшего Салли за руку. Смотрит в глаза. За окном качаются зеленеющие деревья. – То письмо... – он придерживает кашель, чтобы договорить, – оно было тебе. – Что..? Этой весной у соседки так и не зацвели пионы.
Примечания:
Не ищите тут смысла
