Дитя «Мёртвого Дома»

В Петербурге осенью всегда темнеет быстро. Незаметно, подкрадываясь, сгущались сумерки, черня свинцово-серое небо, провожали прохожих. Они сновали по осенней слякоти, подобно суетливым муравьям, но от ночи было не скрыться. Рано или поздно, темнота накрывала весь город: каждую улицу, дом, переулок. В ней растворялись, будто в чёрном озере, бродячие коты, делового вида дамы и господа терялись, как и смысл их щегольских костюмов. Огни керосиновых ламп гасли в окнах один за другим, и лишь в одном доме на Литейном проспекте сиял чуть тусклый свет. Город засыпал. Просыпались «Крысы Мёртвого Дома». Освещаемая одинокой лампой квартира выглядела одновременно потрепанной жизнью, но и явно не старой. Не маленькой, но и не чрезвычайно просторной. Вроде светлой, но имевшей тёмные, неосвещённые углы. Одним словом, имела вид крайне неопределённый и странный. В комнате царил зловещий полумрак, и одинокий перегорающий светильник под потолком отбрасывал на сидящие за столом лица тени, делая их черты такими острыми, вытянутыми, что казалось, о чей-нибудь подбородок можно было по неосторожности порезаться. Всего в зале находилось четверо. Люди за столом застыли в различных позах, подобно мраморным статуям. Их было трое, и только одним внешним видом они создавали неповторимый контраст. Справа восседал средних лет мужчина с аккуратно зачёсанными назад светлыми волосами. Одет человек был с иголочки, в пиджак и брюки, на которых невозможно было заметить ни единой складки или торчащей нити. На его лице застыло строгое выражение, черты лица казались затвердевшими, словно их вырезали наскоро из камня, оставив только самое нужное. Посередине, впечатавшись изо всех сил в спинку стула, ютилась девушка. Она своим видом несколько напоминала мышь: нескладная фигура, тонкие члены и какого-то непонятного, серо-оливкого цвета пиджак, который был велик ей размера на два, не меньше. Её рыжеватые волосы забавно загибались, пушась, а чёлку молодая особа то и дело сдувала с лица. Завершал эксцентричное трио молодой человек, походивший на смесь шута и клоуна: в странном чёрно-белом костюме, в красных перчатках. Его чуть перекошенное лицо завершал яркий росчерк рта, искривившегося в постоянной усмешке. Последний же, четвёртый, широкими, несколько импульсивными шагами ходил по комнате. Он был тонок, как хлыст, высок, но несколько скрючен. Его длинные, походившие на когти пальцы сжимали в руках ушанку. Лицо было задумчиво и слегка мрачно. Наконец, повернувшись лицом к остальным, молодой человек заложил за спину руки и произнёс: — Добрый вечер, господа. Я собрал вас, как видите, не всех, чтобы сделать важное объявление: завтра прибудет новый член «Крыс». Строгий мужчина приподнял бровь, клоун не сдержал ухмылки, а девушка раскрыла шире и без того огромные карие глаза. Марина знала — её сюда позвали неспроста. Новый участник, и Достоевский набрал такой необычный отряд? Булгаков был врачом и заместителем Фёдора, к тому же, отлично разбирался в специфике и видах эсперов. Значит, подопытный. Значит, одарённый с необычной способностью. Гоголь — само собой. Николай представлял собой неуловимый вихрь, способный похитить человека за долю секунды, а тот даже и осознать не успеет, что произошло. Но её, с боевой, смертоносной способностью, для чего? Если нужно было кого-то привести, то обыкновенно звали Горького — его дар для этого подходил более всего. Но Максима Алексеевича не было здесь и в помине. Цветаева чувствовала недоброе и замечала невольно, как подрагивают под столом коленки — так трясутся, ожидая смертного приговора. Надеясь, молясь, что наказание сменят милостью, но внутренне понимая, что его не избежать. — Анастасия Ивановна Цветаева, четырнадцать лет. Сирота. Эспер, — спокойно продолжал Фёдор. Все взгляды тут же устремились на девушку. Имя, до боли знакомое Марине, заставило её невольно дёрнуться. Нет, не могло такого быть.Ошибка. Однофамилец. Просто имя-отчество совпали.Но ложные надежды девушки разрушились в то же мгновение. На стол Фёдор выложил чуть потрепанную фотографию с изрядно помятым уголком. Михаил с любопытством учёного наклонил вбок голову, Гоголь ухмыльнулся. Но Цветаева почувствовала, как на секунду лишилась дара речи. На фото была изображена девочка-подросток. Тонкая, маленькая, с бледным узким лицом. Её смоляно-чёрные волосы, подстриженные по шею, завивались, а голубые глаза выражали смутную тоску. Фотография была местами размыта, и казалось, её сделали исподтишка. Сама же Анастасия выглядела крайне болезненно. Марина вцепилась в картинку взглядом, выискивая знакомые черты. Болотно-зелёная ветровка и грязные ботинки на высокой подошве. Покусанные в кровь тощие пальцы. Опущенные уголки губ и бездонные, абсолютно печальные глаза. Нет, это выражение Цветаева не могла бы перепутать ни с чем другим. Это была она, её любимая маленькая Асенька... Внимательнее всех Анастасию рассматривал Булгаков. Лицо Михаила ожесточилось, приобрело оттенок глубокой задумчивости, и пальцы доктора стали звонко постукивать по столу. Какой...Интересный ребёнок. Но не просил ли он Фёдора найти для его опытов эспера чуть более здорового телосложения, а не нескладную, тощую девчонку? — И какая же у неё способность? — спросил мужчина, выжидающе взглянув на Достоевского, — Очень надеюсь, Фёдор, что вы отыскали что-то интересное, — только Булгаков мог звать лидера «Крыс» по имени, —Помните, у меня не так много материалов, чтобы тратить их на посредственных подопытных. В ответ на лице молодого человека растянулось нечто вроде оскала. — Разумеется, Михаил. Анастасия может менять собственную внешность на какую угодно, — он не удержался от довольной усмешки, — Из неё выйдет великолепный шпион, — аметистово-лиловые глаза Достоевского хищно сверкнули в сторону Марины, заставив девушку невольно вздрогнуть. Мало кто мог выдержать этот холодный расчётливый взгляд. Не зря Фёдора за глаза звали «дьяволом в полушубке». — Николай, — обратился он к Гоголю, — с завтрашнего дня вы должны следить за девчонкой и в нужный момент помочь ей сбежать. Все эти...детские дома — последнее слово он как будто выплюнул с презрением, — не столь просты, какими кажутся. Михаил, вам тоже лучше быть наготове. Мало ли, что с ней может случиться, травмы или что хуже — это по вашей части, — Булгаков удостоил молодого человека лишь одним кивком, — Собрание окончено. И Цветаева почувствовала, как её челюсти сжались с неимоверной силой, готовые треснуть. Она никому не позволит сделать из Насти подопытную крысу, не позволит им даже думать и говорить о ней, как о вещи. Нет, определённо не позволит.Но что она, тщедушная двадцатилетняя девчонка, могла сделать? Спорить с Достоевским или Булгаковым было смерти подобно. Сорвать план — ещё хуже. Этим Марина обрекла бы себя на медленную и мучительную смерть, ведь все, кто становились неугодными «Мёртвому Дому», уже через несколько часов завидовали мёртвым. Невольно Цветаева сжала кулаки.Челюсти её сомкнулись до такой степени, что казалось, могли в любое мгновение треснуть. Девушка была зла на себя. На Фёдора и Михаила, на их проклятый план. Да что уж и мелочиться, весь мир Марина готова была возненавидеть в эти минуты. Сквозь зубы она с шипением выпустила воздух, будто бы из труб прорвался горячий пар, прикрыла веки. Что толку сейчас было от её ярости? Цветаева шла домой поникшая и разбитая. Хотелось до жути спать, но не от усталости, а скорее от чувства, что из неё за пару минут высосали все силы. Лил дождь. Ночь давно настала, и люди понемногу исчезали с улиц жёлтого города, уступая место свету фонарей. Зайдя в квартиру, Марина скинула с себя пальто, и не включая лампы, плюхнулась в постель прямо в одежде, погрузившись в беспокойный сон.