It's morning again

После ухода Джонхана вся жизнь Джошуа пошла по одному месту. Дом перестал быть таким уютным. Работа не приносила удовольствие, зная, что дома нет никого, кто пришёл бы и обнял, дал передохнуть. Джошуа ненавидел своего бывшего. Джонхан свалил уже давно, но неприятный осадочек остался. Уже около двух лет прошло, когда Джошуа вернулся в такой полный утром дом в одиночестве. Он в панике звонил любимому, все звонки брал автоответчик. Родные Джонхана не давали связных ответов. Джошуа ждал, и ждал, но дверь так и не открылась вновь. Джонхан не вернулся. Его мать, правда, приезжала. Иногда, раз в два месяца. Она утешала, говорила, что сама не знает, где её сын и переживает. Говорила, что понимает, какого сейчас Джошуа. И на таких визитах он выживал. Он и сам так изменился. Был заботливым, добрым, энергичным слегка, не отказывал в помощи, улыбался. Коллеги всегда крутились рядом, они дружили и общались. Но сейчас в Джису одна пустота, которую когда-то заполнял Джонхан. От яркой улыбки не осталось и следа. Всегда был в своей голове, загораживаясь от мира. Коллеги быстро откололись. Он стал недосыпать, кошмары преследовали каждую ночь. Джошуа даже почти не замечал, как проходят дни. А ведь с Джонханом было так легко... Ласковый, радовался всему, как малыш, обожал везде и всюду следить своими вещами, запахами, движениями, глупостями. С ним Джошуа чувствовал истинное счастье. Но теперь что? Шляется где-то, где семья не достанет, да и плевать. Джошуа уже не хочет вспоминать. Но как же часто призраки его присутствия отдаются в квартире. Чувствуя лаванду где-то поблизости, Джошуа ожидает, когда на его спину прыгнут со всей дури и начнут заливисто смеяться в ухо. Он бы поругался, поворчал, но все же обнял и сказал, что скучал. Каждая вещь в доме, кажется, благоухает его мёдом и сиренью. Его некоторые оставшиеся вещи на полках оставались хранителями его свежести и лёгкости. Комнаты нагружены воспоминаниями о нём, о них вместе, так, что на квадратном метре было по десять сразу. Сердце ныло и скреблось по рёбрам в отчаянии, когда Джошуа осознавал: "Никто не придёт." Ни один человек, казалось, не был таким, как Джонхан. Скучная, серая масса, не наполненная жизнью, плещущейся когда-то в том ангеле, которого помнил Джошуа: с пушистыми светло-голубыми, как ясное небо на рассвете, волосами, частично скрывающими тату бабочки и пиона, с вечными уставшими глазами маленького обиженного кем-то щеночка, которого хотелось приласкать, с безумной головой, которая носила идеи похлеще фильмов Тарантино. И всё же, это был весь Джонхан, который так въелся под кожу Джошуа. Так не хватало его волос, чтобы уткнуться туда носом и гладить прядку за прядкой, слушая довольное урчание, совсем уже кошачье. Джошуа искал его, конечно. Полиция отклонила его дело. Естественно, как люди пропадают – так и полиция ничего не может. Джошуа бесился, искал сам, срывался и плакал по ночам от усталости и разрывающегося сердца. Безумно сильной тоской это не было, но остаться без объяснений и вестей было хуже измены. Как-то приводя в порядок полку Джонхана, он обнаружил толстый дневник, слегка подпорченный временем, пожелтевший, с подвёрнутым уголком, намоченный чем-то. Джошуа вытащил его из комода, который всё ещё был полон вещей Джонхана, которые владелец квартиры не мог оторвать от сердца. Он не стал открывать дневник, всё ещё теплясь слабой надеждой найти Джонхана. Но терпение заканчивалось, ровно также, как и улики. Джонхан затерялся. Джошуа не спал уже слишком долго, чтобы осознавать, но он взял дневник и открыл с первой страницы. Он думал, что найдёт план побега, умные записи, какие-то гнусные словечки. День первый. Я вытащил Джи гулять в парк. Глазеть на уток. Удивительно, что он согласился. Я чувствую себя как раньше, но что-то вдруг отяготило мои плечи. Сказать ему или нет? Он же сойдёт с ума... Нет, лучше уж сам догадается. Он умный, он справится. Так, о чём я? А, да, утки. Я взял им немного хлеба, зная себя и моё желание быть ближе к природе. Подойдя к офису Джи, я влетел в его объятия. Пусть хоть он будет счастлив... Джошуа замер в ступоре. Он думал, что здесь сразу будет какой-то план побега, фальшивые паспорта... Но чтобы простые рассказы? Ну, может дальше? День четвёртый. Стало гораздо хуже дышать. Надеюсь, Джи не заметил моей одышки. Сегодня ходили в центр, в мой любимый парк. Я был так счастлив вернуться в родные места, где скакал всё детство, даже как-то о себе и думать не хотелось. Джи так понравился тир, он даже выиграл мне зайчонка. Обязательно свожу его снова. Мы видели наш город с высоты птиц! Раньше здесь не было колеса обозрения. Джошуа прочитал уже четыре записи, и ничего о побеге. Стало сосать под ложечкой, как обычно бывало при долгом погружении в воспоминания о Джонхане. Но Джошуа пересилил себя и продолжил читать. День седьмой. Мне так плохо. Каждый день я склоняюсь не перед поддержкой Джи, а перед ободком унитаза. Достало всё. Я хочу просто быть рядом с ним, а не страдать и рыдать по ночам. Когда уже отпустит? Но в целом, сегодня я мало что запомнил. Так крутило, что я почти не ел, да и не хотел никуда. Так вот почему тогда Джонхан поехал домой. Но Джошуа начал сомневаться, а виноват ли Джонхан? Ну, может, он не сбегал вовсе? День двенадцатый. Я уже не могу. Кровь кипит, бросает в дрожь. Я выплёвываю из себя всё, что съедаю. Ничего не помню. Джи... Он же поможет, да? Он справится... Уже даже от слабости ручку еле держу. Джошуа стало не по себе. Может, он слишком далеко влез в чужую летопись? И правда, сравнивая первую и ту запись, до которой дошёл Джошуа, почерк стал проседать. В начале были резвые переплетения букв, слегка изящные заглавные, чёткий текст. А сейчас рука будто дрожала, от изящности не осталось и следа, чернила почти не касались поверхности листа. Джошуа замутило. Как он мог не заметить? Он видел, что Джонхан реже общается с ним, но он думал, что пройдёт. Он укрывал его потеплее, прикрывал на работе его пропуски, оставлял еду и лекарства. Что-то он сделал не так? День пятнадцатый... Меня зовут в стационар. Говорят, что я уже почти не жилец. Спросили, кому позвонить из моих контактов. Я сказал тогда всем, кроме Джи. Он не должен знать... Я не хочу, чтобы он видел, как я умру. Я чувствую, что мне недолго осталось. По тому, как руки дрожат, как я холодею. Мама позаботится о том, чтобы Джи жил без меня. Медсестра, совсем юная, может студентка, кивнула, поджимая губу. Почти разревелась. Таких, как я, сотни тысяч. Может, не стоит ей так рыдать из-за какого-то Джонхана? Я не хочу, чтобы Джи был таким, как она, если бы он знал и сидел у койки. И я не сводил его в тот тир в парке снова... И уже, наверное, не смогу. Джошуа заметил, как бумага с тринадцатого дня, где Джонхану начало становиться хуже, начала постепенно размякать. Сначала казалось, что это вода, но... Теперь Джошуа понял, что это слёзы. Сердце разрывалось на куски и выло. День двадцатый. Это конец. Вот и всё. Я отслужил этому миру. Врачи сказали, что я не проживу до конца месяца. Джи... Прости меня. Мама оставит тебе этот дневник и некоторые мои вещи. Если ты читаешь, то я так многое хотел бы сказать. Мое всего двадцать шесть, но смерть не избежала меня. Ты такой смелый и умный, я так тебя любил... Боже, я так хочу тебе сказать, что я в клинике, совсем рядом. Но мне так страшно... Вдруг ты захочешь быть со мной? Я не хочу видеть твои слёзы в последний момент жизни. Ты не заслуживаешь проливать их для меня. У тебя так много всего впереди. Если тебе будет тяжело, я всегда буду болеть за тебя с самых мягких облачков. Жаль, что я уйду, так и не увидев кольца на пальце. Я бы вышел за тебя. Прости... И я люблю тебя. Помаши мне в облака хоть когда-нибудь. Буду всегда рад увидеть, что ты помнишь меня. Живи счастливо, найди другую пару, радуйся... Хоть я и не хочу этого, но жизнь продолжается. Только я останусь в прошлом, потому что моё время истекло. Джошуа захлопнул книгу так, что та выпала из рук. Он схватился за бронзовые пряди и потянул. Он даже не заметил, как сам пустил слезу. Так он никогда не бросал его. Даже любил. До конца жизни. Какой же Джошуа идиот... Он резко встал, наплевав на темноту в глазах, и распахнул окно. Он махнул рукой в облачное небо, тут же сползая на пол от бессилия в ногах. Он зарылся лицом в руках. Спину сквозь тонкую кофту жгло нещадно, батарея будто хотела согреть его. А в носу защекотал прохладный ветерок с лавандовым ароматом. Страницы дневника раскрыло ветром. Капли высохших слёз хозяина смешались с слезами его всё же любимого человека. Он не долистал до записи двадцать первого дня. Это... мама Джонхана. Он сказал тебе перед тем, как закрыл глаза навсегда, что будет скучать и будет наблюдать с облаков. Мне так жаль, что я всё ещё живу, а мой сын в самом расцвете сил погиб... Он будет похоронен за городом. Захочешь – позвони мне и съездим туда. Возложишь цветы, расскажешь что-нибудь. Он говорил, что не хочет слышать тишину у своего гроба. Как-то, когда медсестра пришла поменять ему капельницы, он слабо улыбнулся ей и сказал мне: "Хочу, чтобы Джи положил мне на могилу фиалки. И чтобы он рассказывал об облаках. Может быть, там буду я?" Я чуть не разревелась тогда. И прости моего глупого сына, он правда не хотел твоих слёз, но не говорить тебе о своём заболевании – это грубо. Не вини его. Он всегда хотел, чтобы вокруг никто не переживал за него. Ты же знаешь, какой он упрямый, да? Береги себя, он просил тебя.