Пожалуйста?
28 февраля 2026 г., 13:34
•┈┈┈••✦∘♡∘✦••┈┈┈•
Если так хорошенько задуматься, то Минхо никогда в жизни особо не заморачивался насчёт всех этих кинков, фетишей и постельных экспериментов. Ну, то есть у него самого их как будто бы и не было — его устраивал обычный, ничем не примечательный секс в миссионерской позе, и он искренне не понимал, зачем кому-то нужно всё усложнять. При этом он никогда и не осуждал людей, у которых эти странности были. Хочешь связывать партнёра японской верёвкой сибари? Да ради бога, только не зови его это распутывать. Мечтаешь примерить на себя роль строгого учителя и нашлёпать нерадивую ученицу линейкой? Да пожалуйста, если вам обоим от этого хорошо. Он просто молча, с лёгкой тенью снисходительного недоумения, принимал это как данность и шёл дальше по жизни, будучи твёрдо уверенным в своей абсолютной, скучной «нормальности» в этом плане. Но сейчас, в который раз ловя себя на том, что его взгляд буквально приклеился к определённой точке, Минхо начал подозревать нечто, так сказать, меняющее его мировоззрение о себе. Его личная эпоха беззаботного существования, свободного от навязчивых образов, только что с оглушительным треском разбилась вдребезги. Потому что происходящее сейчас было совершенно не похоже на обычное оценивающее рассматривание. Его глаза, словно два подлых предателя, окончательно отбились от рук и отказались слушаться любых команд мозга. Каждые несколько секунд, как заведённые, они скашивались влево, выхватывая из размытой общей картины зала с уставшими танцорами именно этот конкретный участок обнажённой, влажно блестящей после танцев кожи. Феликс сегодня надел чёрные свободные шорты из тонкой, струящейся ткани, которые при каждом, даже самом незначительном, движении или резком повороте корпуса практически полностью открывали вид на его великолепные бёдра. Минхо видел, как играют тугие мышцы под гладкой кожей и проступают вены на внутренней стороне, убегая куда-то дальше, под спасительную темноту ткани, и от этого зрелища у него во рту моментально пересыхало, а в горле вставал ком. Он ловил себя на том, что сглатывает вязкую, ставшую вдруг слишком густой слюну каждый раз, когда ткань сползала, обнажая ещё сантиметр этого проклятого, манящего пространства. Его собственные руки, безвольно лежащие на острых коленях, мелко и противно подрагивали — в кончиках пальцев поселился нестерпимый зуд. Физическая, почти осязаемая потребность прикоснуться стала невыносимой. До одури хотелось протянуть руку, медленно провести подушечками пальцев по бархатистой коже внутренней стороны бедра, ощутить исходящее от Феликса жаркое тепло и пульсацию крови под ней. Эта кожа сейчас, в ярком свете зала, казалась ему самым желанным и важным объектом во всей Вселенной, и Минхо понял, что только что обзавёлся самым клишированным, если не навязчивым кинком в своей жизни. Он сидел на твёрдом полу, прислонившись разгорячённой спиной к зеркальной стене, и наслаждался этим контрастом — между прохладным стеклом, от которого по позвоночнику бежали мурашки, и тем внутренним жаром, что предательски разливался где-то в груди и ниже живота, концентрируясь тяжёлым, вязким комом. Перед ним, в центре зала, Феликс и Хёнджин самозабвенно нарезали круги, снова и снова оттачивая особо сложную связку. Их отражения в зеркалах множились, создавая иллюзию целой армии танцоров. Они двигались синхронно, но Минхо видел только одного — того, чьи мокрые от пота пряди волос прилипли к вискам, а чужая, идеальная синхронность раздражала лишь потому, что мешала сосредоточиться на чём-то одном. Остальные участники группы разбрелись кто куда, пользуясь законным перерывом. Чонин, кажется, отрубился в углу, уткнувшись носом в ворох курток, и сейчас тихо посапывал, подложив ладонь под щёку. Чан с Чанбином сидели у колонок, уткнувшись в экран телефона, и о чём-то увлечённо спорили, жестикулируя свободными руками. А Джисон с Сынмином, как два шкодливых щеночка, переругивались вполголоса из-за единственной оставшейся бутылки с водой, пытаясь вырвать её друг у друга. Сейчас был перерыв, и каждый проводил его по-своему, в соответствии со своим характером. Минхо вот, например, проводил его с максимальной «пользой» для своего многострадального либидо. Он примерял на себя роль сталкера-неудачника из заядлого триллера — жалкого типа, который боится даже подойти к объекту своей одержимости и предпочитает наблюдать со стороны, сгорая от бессильного желания. Что, в общем-то, было не так уж далеко от истины. Тот факт, что он уже два года был по уши, бесповоротно и, кажется, безнадёжно влюблён в их австралийского солнечного зайчика с россыпью веснушек на скулах и убийственной ямочкой на левой щеке, давно стал секретом Полишинеля для всей группы. Ребята постоянно, при любом удобном случае, подкалывали его, многозначительно пихали локтями в бок и хором твердили: «Минхо, да скажи уже Ликсу, сколько можно прятаться в кустах? Он же не кусается!» А он только отмахивался, делал каменное лицо, дескать, это всё ерунда и не берите в голову, и бубнил что-то невнятное про то, что сам разберётся, без помощи свах-самоучек. Ага, разобрался. Два года уже, как «разбирается», наблюдая, влюбляясь с каждым днём всё сильнее, до физической боли в груди, и молча паря, как рыба об лёд в ожидании чуда. А сейчас, глядя на то, как Феликс, наконец, выдохся и остановился, уперев руки в бока, как тяжело вздымается его грудь под влажной от пота футболкой, как он, запрокинув голову, тяжело дышит, обнажая длинную, мокрую, блестящую шею, — Минхо поймал себя на совершенно новой, шокирующей своей откровенностью мысли, от которой у него на секунду потемнело в глазах, а в ушах зашумела кровь, заглушая голоса и музыку. Раньше, когда он позволял себе эти редкие минуты слабости, он думал о приторно-сладких, почти невинных вещах. О том, как осторожно целует Феликса в уголок губ, пока тот заливисто смеётся над какой-то глупостью. Или, как обнимает его со спины, прижимаясь грудью к влажной после душа футболке, утыкаясь носом в красивую ямочку между острой лопаткой и длинной шеей, вдыхая запах его геля для душа. А ещё о том, как они, уставшие, но счастливые, лежат вдвоём на развороченной кровати после бурной ночи, переплетая пальцы и лениво перекидываясь ничего не значащими фразами. Но сейчас, в этом конкретном, наполненном электричеством моменте, когда тонкая ткань футболки буквально прилипла к спине Феликса, обрисовывая каждую ложбинку позвонков, а чёртовы шорты снова предательски задрались, открывая идеальный вид на блестящую внутреннюю сторону бедра, рациональный мозг Минхо дал сбой и выдал нечто, от чего его мгновенно бросило в испарину. Он хочет, чтобы Феликс сел ему на лицо. Эта мысль пронеслась в голове обжигающей, непристойно яркой вспышкой, и Минхо физически ощутил, как кровь приливает к щекам и кончикам ушей. Она была настолько дикой, запретной, пошлой и в то же время настолько пугающе-правильной, будто именно этого его тело жаждало все эти два года, просто не могло сформулировать, — что Минхо замер, боясь пошевелиться. Он сидел неподвижно, как каменное изваяние, боясь даже сглотнуть, потому что ему казалось: если он сейчас пошевелится, Феликс каким-то неведомым образом прочитает эту непристойность в его расширенных до предела зрачках через бесчисленные отражения в зеркалах напротив. В голове, вопреки приказам заткнуться, уже разворачивалась яркая, чуть ли не осязаемая картина. Он хочет чувствовать тяжесть этих бёдер на своих скулах и слышать сбитое, хриплое дыхание где-то над собой. Ощущать, как кожа внутренней стороны бедра прижимается к его щекам, а на языке — вкус его возбуждения, который точно сведёт его с ума. В хорошем смысле, конечно же. А ещё, зажмурившись от собственной фантазии, он хочет видеть, как этот прекрасный, лучистый, веснушчатый мальчик, который, как самое настоящее солнышко, светит для всех, будет извиваться от переполняющих его ощущений прямо на нём. А его пальчики вцепятся в его волосы, сжимая пряди до боли, направляя, требуя больше. Как он будет кусать свои пухлые губы, пытаясь сдержать рвущиеся наружу стоны, но они всё равно будут срываться с глотки, разносясь по пространству. Минхо судорожно сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, будто он проглотил наждачную бумагу, и резко отвернулся, уставившись в одну мутную точку на полу, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Ладони мгновенно вспотели, став липкими, а пульс забился где-то в висках тяжёлой, ударной дозой чистого адреналина, заглушая звуки зала. Ну всё, приплыли. Теперь у него в душе цветёт буйным цветом не просто любовь, а густо замешанное на конкретном, сводящем с ума кинке на бёдра Феликса, боготворении. И конкретное, очень грязное желание, от которого уже так просто не отмахнёшься, не сотрёшь из памяти и не спрячешь в самый дальний угол сознания. Оно теперь будет преследовать его везде — в танцевальном зале, в общежитии, в душе, в кровати по ночам. Нужно срочно что-то делать, пока Минхо не загнулся от хронического неудовлетворения или, того хуже, не заработал себе самый дурацкий диагноз в мире — спермотоксикоз на почве двухлетней безответной любви и свежеиспечённого кинка. Он уже почти убедил себя в том, что это не просто трусливая попытка собраться с духом, а самая объективно-обоснованная необходимость, когда справа, прямо над ухом, раздался насмешливый, вкрадчивый голос, от которого Минхо едва не подпрыгнул на месте, чудом сдержав предательский вскрик: — Ты смотришь на него так, будто готов целиком сожрать. Он резко, почти с хрустом в шейных позвонках, повернул голову и увидел Сынмина. Тот бесшумно присел рядом, предусмотрительно оставив между ними сантиметров двадцать пространства — ровно столько, чтобы случайно не соприкоснуться плечами или коленями. Сынмин, как никто другой, прекрасно знал о навязчивой нелюбви Минхо к чужим прикосновениям (как, впрочем, и сам Ким порой страдал от излишней тактильности окружающих) и педантично уважал личные границы старшего даже в моменты самых язвительных подколов. Карие глаза как-то по-хитрому поблёскивали. — Бред не неси, — беззлобно, скорее для проформы, фыркнул Минхо, пытаясь скрестить на груди руки в максимально расслабленном жесте. Но вышло неубедительно. Потому что в ту же секунду, против воли, словно ведомые мощным магнитом, его предательские глаза сами собой скользнули в сторону старого потёртого диванчика у стены, куда Феликс только что с размаху плюхнулся рядом с Джисоном. Диванчик жалобно скрипнул под их совокупным весом, и эта картина мгновенно вытеснила из головы Минхо всё, включая ехидную физиономию Сынмина. Те сидели плечо к плечу, тесно прижавшись друг к другу, и уткнулись в один телефон, который Джисон держал в руках. Феликс по-детски поджал под себя одну ногу, и чёртовы шорты, личное•┈┈┈••✦∘♡∘✦••┈┈┈•
Уже в общаге, когда Сынмин возился с дверью своей личной комнаты, Минхо поймал себя на странном, плывущем ощущении — всё происходящее вдруг стало похоже на мутный, тягучий сон, где реальность смешивается с нервным ожиданием. Будто они с младшим зеркально поменялись местами в этой вечной иерархии: теперь уже Сынмин, этот вечно собранный педант, суетливо закидывал сумку на плечо и на прощание стрелял цепкими глазами в сторону плотно закрытой двери ванной, откуда сквозь щели пробивался холодный свет и доносился ровный шум льющейся воды. — Всё, вали давай, — беззлобно, но с нажимом бросил Минхо, нетерпеливо кивнув в сторону прихожей, однако Сынмин не торопился подчиняться. Он замер на пороге, переминаясь с ноги на ногу, и явно собирался сказать что-то ещё. — Я серьёзно, хён, — он понизил голос до драматического, хотя Феликс их гарантированно не услышал бы за толщей двери и монотонным звуком воды, барабанящей по кафелю. — Если будете шуметь так, что я через стенку услышу хоть один подозрительный звук — я приду и, чисто из принципа, буду долбиться в вашу дверь каждые пять минут, пока не охрипну. Испорчу вам весь романтический вечер к чёртовой матери. И вообще, ведите себя прилично. В мою святая святых — ни ногой. — Выметайся уже, — Минхо не выдержал и со сдерживаемой силой развернул его за острые плечи, бесцеремонно подталкивая в сторону прихожей, в коридор. — Сколько можно? Я твою драгоценную комнату и не планировал трогать даже мизинцем. — Ага-ага, — дверь уже приоткрылась, и в узкую прихожую потянуло прохладой центрального кондиционирования, гуляющей по общим коридорам. Сынмин на секунду обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то странное — смесь искреннего одобрения и братского ободрения. — Удачи, Хён. Иди и завоюй наконец сердце нашего австралийского солнышка. Только, умоляю, без членовредительства. Щелчок доводчика, глухой стук закрываемой двери — и повисла какая-то ватная тишина. Только вода в ванной продолжала шуметь медитативным фоном, да где-то далеко в соседнем крыле хлопнула ещё одна дверь. Минхо медленно прислонился разгорячённым лбом к прохладной филёнке двери, прикрыл глаза и сделал максимально полный вдох, пытаясь наполнить лёгкие кислородом до самого дна. А потом со свистом, сквозь сжатые зубы выдохнул, чувствуя, как предательски мелко дрожит где-то в груди, под рёбрами, противный, липкий мандраж, от которого подкашивались колени. Ладони мгновенно вспотели, став холодными и липкими, в горле, в который раз, пересохло до состояния наждачной бумаги, хотя он не сделал ничего сложнее, чем выпроводить одного из законных обитателей этого жилья за дверь. Сердце колотилось где-то в горле, тяжёлыми, неровными ударами отдавая в виски, и Минхо поймал себя на мысли, что даже на сцене перед тысячью зрителей он не волновался так, как сейчас, стоя в пустой прихожей и слушая звук льющейся воды из ванной комнаты, в которой моется его объект воздыхания. Ладно, хватит раскисать и предаваться панике. Нужно быстренько, по-армейски взять себя в руки и собраться. Романтичный ужин, мать его, сам себя не приготовит. Минхо снова глубоко вздохнул, но уже для того, чтобы прогнать противную дрожь. Он резко оттолкнулся от двери, развернулся на носках и решительным шагом направился на кухню, которая встретила его ласковым полумраком и тишиной. Только холодильник тихо гудел в углу, да за окном доносился приглушённый шум вечернего города. Минхо машинально щёлкнул выключателем, и верхний свет залил помещение хирургически-белым сиянием, от которого всё вокруг стало выглядеть стерильно и неуютно. Он тут же прикрутил яркость до приглушённого режима, поморщившись от неудачного сравнения — а то и правда похоже на больничную операционную, только скальпеля не хватает. Надо будет обязательно найти свечи, которые он видел в ящике буфета, они создадут нужную, интимную атмосферу, сгладив углы и собственные нервы. Минхо распахнул дверцу холодильника и вытащил заранее купленные продукты: прозрачную упаковку с крупными, розовато-серыми креветками, ещё пахнущими морем; увесистый пакет жирных сливок; пачку хорошей, импортной пасты фетучини, похожей на свёрнутые гнёзда; и твёрдый, янтарный кусок пармезана в вакуумной упаковке. Он мысленно пробежался по рецепту, который подсмотрел в интернете ещё по дороге, пока машина петляла по вечерним пробкам. Все в группе прекрасно знали, что Феликс со всей страстью неофита, помешан на уходе за собой. У него были десятки баночек с маслами, кремами, сыворотками, тониками — целые ритуалы очищения и увлажнения, которые могли длиться бесконечно. Из-за этого он частенько задерживался в душе дольше остальных, и Хёнджин вечно драматично стучал к нему в дверь с неизменным вопросом, не утонул ли он там, в этой пенной пучине. Феликс в ответ только заливисто смеялся из-за двери и просил подождать ещё пять минуточек. Минхо всегда делал вид, что его это страшно раздражает, закатывал глаза и демонстративно уходил, но в глубине души был безмерно благодарен этим украденным минутам. Как сейчас. Он поставил тяжёлую кастрюлю с водой на газ, чиркнул зажигалкой, и конфорка загудела ровным синим пламенем. Бросил в воду крупную щепотку морской соли, прислушиваясь, как кристаллы с тихим шипением оседают на дно. И занялся креветками. Чистил их тщательно, стараясь не думать о том, что пальцы касаются скользкого, прохладного, упругого мяса, а в голову, назло всем запретам, лезут совсем не кулинарные, смутные и слишком реальные ассоциации. Он отгонял их, как назойливых мух, и сосредотачивался на деле. Потом щедро растопил в сковороде кусок сливочного масла, бросил раздавленный зубчик чеснока, и по кухне тут же поплыл приятный аромат, от которого у любого нормального человека внутри переворачивается и просыпается зверский аппетит. Пока креветки шипели и обжаривались с двух сторон до аппетитного, золотистого цвета, он ловко закинул пасту в бурлящую, кипящую воду, и перемешал, чтобы не слиплась. Затем достал из шкафа два глубоких керамических блюдца — те, что с красивым, неброским рисунком по краю, купленные когда-то давно Чаном. Он старательно вытер их насухо чистым полотенцем, любуясь, как играет свет на глазури. Нашёл в нижнем ящике забытую кем-то скатерть — кажется, её покупал Чонин на чей-то день рождения и так ни разу и не использовал — клетчатую, с приятной текстурой. Минхо аккуратно накрыл ею небольшой столик у панорамного окна, за которым они никогда не сидели всей шумной оравой, когда собирались вместе — места там было ровно на двоих. За окном уже зажигались огни вечернего города, и это создавало идеальный, кинематографичный фон. Далее он снова нырнул в недра холодильника и вытащил высокий, чуть запотевший пакет клубничного сока — Феликс обожал эту приторно-сладкую гадость, хотя Минхо всегда ворчливо комментировал, что там сахара, наверное, больше, чем самой клубники, и вообще это химия чистой воды, а не напиток. Но сегодня он, стараясь не пролить ни капли, разлил сок по двум высоким прозрачным стаканам с тонкими стенками. Поставил их друг напротив друга, симметрично, как солдатиков на параде. Нужны свечи. Где же, чёрт возьми, эти свечи? Он лихорадочно порылся в бардачке верхнего шкафчика, среди старых инструкций к технике, сломанных наушников и забытых пакетиков с соевым соусом, и наконец нащупал три толстые красные свечи в простых металлических подсвечниках — ещё с прошлого Нового года остались, когда они всей гурьбой пытались создать романтическую атмосферу и чуть не спалили скатерть, отвлёкшись на салюты. Минхо расставил их по центру стола, мысленно прикидывая композицию, чиркнул длинной спичкой, и тёплый, живой, мерцающий свет тут же преобразил кухню до неузнаваемости. Мягкие тени заплясали на стенах и потолке, заискрились грани стаканов, и даже обычная клетчатая скатерть в этом дрожащем полумраке стала выглядеть даже благородно и по-ресторанному. Ещё один важный пункт: музыка. Без неё вообще никак, тишина будет давить и создавать неловкость. Минхо потянулся к портативной колонке, стоящей у холодильника, ткнул в кнопку включения и быстро пролистал плейлисты в телефоне, пока не наткнулся на подходящий — расслабляющее пианино вперемешку с обволакивающим саксофоном. Сделал громкость на грани слышимости, так, чтобы звук просто окутывал пространство, как лёгкий туман, создавая интимный фон, совершенно не мешая разговору. Как только паста сварилась до состояния аль денте, Минхо ловко откинул её на дуршлаг, дал стечь воде и сразу переложил в сковороду к румяным креветкам. Залил всё густыми, жирными сливками, добавил от души горсть тёртого пармезана и энергично перемешал деревянной лопаткой, пока соус на глазах не начал густеть, превращаясь в шелковистую массу, обволакивающую каждую ниточку пасты. Аромат стал просто божественным — сливочный, чуть солёный от морепродуктов, с пряными нотками чеснока и пикантным сырным послевкусием. Минхо прикрыл глаза на секунду, втягивая этот запах, и понял, что у него у самого свело скулы от голода. Он аккуратно разложил пасту по двум тарелкам идеальными порциями, сверху присыпал ещё одной щепоткой пармезана и украсил каждую веточкой свежей петрушки, которая чудом завалялась в холодильнике в пластиковом стаканчике с водой и до сих пор сохраняла бодрый, зелёный вид. Минхо отступил на шаг назад, прищурился и окинул оценивающим взглядом дело своих рук. На маленьком столике у панорамного окна красовались две тарелки с дымящейся, аппетитной пастой, стаканы с рубиновым соком отливали в свете свечей, три огонька горели спокойным пламенем, чуть подрагивая от сквозняка, скатерть лежала без единой складочки или соринки, музыка лилась мягко и ненавязчиво, обволакивая пространство. Всё было просто идеально. Прямо как в тех дурацких дорамах, которые Феликс иногда смотрит, лёжа на диване, поджав под себя ноги, и комментирует каждый поворот сюжета, эмоционально размахивая руками и требуя, чтобы Минхо тоже смотрел и разделял его восторг. Только теперь Минхо сам оказался в роли главного героя, и от этого осознания внутри снова противно заныло. Остался только один пункт. Самый важный. И самый, мать его, страшный во всей этой сумбурной затее. Дождаться Феликса. Минхо судорожно выдохнул, обвёл кухню последним цепким взглядом и решительно выключил везде верхний свет, погружая коридор и гостиную в тихий полумрак. Оставил только кухню, освещённую тёплым мерцанием трёх свечей и приглушённым светом от вытяжки, которая тихо гудела над плитой. Он машинально вытер вспотевшие ладони о домашние мягкие штаны (всё-таки это был домашний романтичный ужин, а не пятизвёздочный ресторан, куда надо наряжаться в костюм и давиться галстуком), и замер, превратившись в слух. Вода в душе всё ещё ровно шумела за стеной — Феликс явно решил сегодня не торопиться, устроив себе полноценный спа-ритуал. Мысль о том, что этот солнечный, веснушчатый мальчик сейчас стоит где-то совсем рядом, под обжигающе горячей водой, с миллионами прозрачных капель, стекающих по гладкой, смугловатой спине, по выступающим лопаткам и ложбинке позвоночника, заставила Минхо нервно сглотнуть вязкую слюну. Он резко переключил внимание на плиту, лихорадочно схватил тряпку и принялся с ожесточением протирать и без того идеально чистую, сияющую поверхность, делая вид, что это занятие жизненно необходимо. Остаётся только ждать и отчаянно надеяться, что его многострадальное сердце не выпрыгнет из груди раньше, чем, наконец, щёлкнет замок двери ванной и оттуда покажется Феликс. Но все его наивные надежды на то, что он успеет морально подготовиться, взять себя в руки, успокоить бешеный пульс и изобразить на лице хоть какое-то подобие спокойного, уверенного в себе взрослого мужчины, который просто решил приготовить ужин, рухнули в ту же секунду, когда в коридоре громко и отчётливо щёлкнул замок этой самой двери ванной. Минхо до этого момента преспокойно стоял у плиты, якобы изучая узор на кафельной стенке. Но стоило его барабанным перепонкам уловить этот звук — как всё тело будто пронзило мощнейшим разрядом электрического тока. Он мгновенно замер, вцепившись побелевшими пальцами в край кухонного стола с такой силой, что костяшки выпирали белыми бугорками, а ногти, наверное, оставили вмятины на поверхности. Сердце, которое ещё минуту назад более-менее сносно, ритмично стучало где-то в районе груди, вдруг совершило немыслимый, физически ощутимый кульбит: сначала оно всполошённо провалилось куда-то вниз, в самую глубину левой пятки, оставив после себя зияющую пустоту, а затем, с нечеловеческой силой, рывком взлетело обратно, со всей дури врезавшись в мозг ослепительной, панической вспышкой, от которой перед глазами заплясали звёздочки. И под конец оно начало грохотать с такой ураганной мощью, что у Минхо зазвенело в ушах, заглушая тихую музыку и даже собственные мысли. Землетрясение магнитудой двенадцать баллов, сметающее города, и рядом не стояло с тем тектоническим сдвигом, что творился сейчас у него в груди. Он медленно, будто в страшном кошмаре или самом сладком сне, повернул голову на звук мягких шагов босых ног по прохладной плитке коридора. И всё. Дальше мир за пределами этой квартиры перестал существовать. Исчезли стены, звуки города за окном, даже тихая музыка — остался только он и это видение. Феликс вышел из коридора предусмотрительно в одном лишь махровом полотенце нежно-голубого цвета, но так дразняще обёрнутом вокруг узкой талии и скрывающем всё самое важное — но при этом безжалостно открывающем жадному взгляду абсолютно всё остальное. И это «остальное» било по всем рецепторам Минхо с силой сокрушительной кувалды, вышибая из лёгких воздух, а из головы — последние остатки разума. Прозрачные, хрустальные капли воды ещё стекали по телу Феликса, оставляя за собой влажные, поблёскивающие дорожки. Мокрые светлые волосы, выгоревшие за лето почти до белоснежной платины, тяжёлыми прядями падали на высокий лоб и длинную шею, с самых кончиков то и дело срывались крупные капли и медленно скатывались вниз — по вискам, острым скулам, усыпанным бледными веснушками, и шее, исчезая где-то в яремной ямке, в ложбинке между ключиц. Феликс расслабленным движением провёл ладонью по лицу, убирая воду с глаз, и это простое движение заставило Минхо напрочь забыть, как, чёрт возьми, дышать. Потому что рука скользнула по влажной, сияющей коже, мышцы плеча и предплечья красиво напряглись под тонкой кожей, и он невольно проследил заворожённым взглядом всю эту линию — от округлого локтя до пальцев, — чувствуя, как во рту пересыхает настолько катастрофически, что родной язык превращается в шлифпапир, а нёбо — в пустыню Сахару. Минхо знал Феликса тысячу лет. Видел его без одежды сотни раз — на совместных переодеваниях после концертов, в душных раздевалках спортзала, в бассейне, когда они дурачились и брызгались водой. Но сейчас, в этом интимном полумраке пустой гостиной, освещённый только тёплым, дрожащим светом свечей и мягким сиянием из кухни, он выглядел совершенно восхитительно иначе. Кожа, ещё хранящая жар душа, влажно блестела, мягко подсвечиваясь золотистым, подчёркивая каждый мускул и плавную линию тренированного тела. Чёткие, рельефные кубики пресса прорисовывались в этом свете идеально, уводя жадный, потерявший всякий стыд взгляд всё ниже, туда, где начиналось полотенце. Сексуальная линия V-образных мышц таза, та пресловутая «дорога к раю», о которой пишут в глупых женских романах и сходят с ума в интернете, здесь, на живом, дышащем Феликсе, была чертовски реальной. Минхо проследил её кончиком взгляда до самого края махровой ткани, за которой открывалась самая волнующая, манящая и запретная бездна, куда так отчаянно хотелось нырнуть с головой. А бёдра… Господи, эти бёдра. По этим аппетитным бёдрам Минхо и так сходил с ума последние несколько часов, когда они были хоть как-то прикрыты тканью чёртовых шорт. Но сейчас, распаренные после горячего душа, влажные и порозовевшие, они казались чем-то нереальным, созданным исключительно для того, чтобы лишать его остатков воли. Кожа на внутренней стороне бедра, на вид такая нежная и тонкая, слегка покраснела от горячей воды, став ещё более манящей на вид. Капли влаги стекали по ним медленными, соблазнительными ручейками, огибая мускулы, задерживаясь в ложбинках, специально собираясь в крупные, дрожащие капли на самых открытых местах, и Минхо поймал себя на том, что сглатывает вновь и вновь, во всех красках представляя, какая эта кожа на вкус — влажная, солоноватая, обжигающе горячая, пахнущая гелем для душа, которым Феликс пользуется уже много лет. Этот запах — свежий, чуть терпковато-сладкий, с отчётливыми нотками сочного цитруса и тёплой древесины, с едва уловимым мускусным шлейфом — уже давно доплыл до кухни, окутывая Минхо со всех сторон невидимым коконом, проникая в лёгкие с каждым судорожным вдохом, лишая последних крупиц самообладания и воли. — Хён? Голос Феликса прозвучал откуда-то из параллельной вселенной, будто сквозь многометровую толщу океанской воды. Минхо с усилием моргнул, прогоняя наваждение, но проклятая картинка перед глазами никуда не исчезла. Феликс стоял на пороге кухни, в проходе между коридором и залитым свечным светом пространством, вопросительно склонив голову к плечу, и смотрел на него с трогательным недоумением. Мокрые платиновые пряди тяжёлыми сосульками упали на глаза, закрывая обзор, и он машинально сдул их со лба, открывая безупречному взору Минхо высокие, острые скулы, густо усыпанные бледной россыпью веснушек, которые после горячего душа проступили особенно ярко, выделяясь на раскрасневшейся коже, походя на сияющие созвездия на карте. — Ты чего тут делаешь? — Феликс растерянно огляделся по сторонам, его зрачки расширились, вбирая в себя открывшуюся картину: накрытый на двоих столик у окна с дымящимися тарелками, мерцающие свечи, розоватый сок в высоких стаканах, приглушённый свет и тихую, обволакивающую музыку. Его тёмные брови медленно, в изумлении поползли вверх, почти достигнув линии влажных волос. — Ты приготовил ужин? Этот простой, невинный вопрос повис в воздухе кухни, потому что в ответ от Минхо не последовало ровным счётом ничего. Он стоял, словно громом поражённый, вцепившись побелевшими пальцами в край столешницы с такой силой, что, кажется, готов был продавить в ней дыры. Он не мог вымолвить ни единого звука. Челюсть свело так, будто он целый час методично жевал лимон, густо посыпанный молотым перцем и луком, не имея возможности сглотнуть. Губы мгновенно пересохли до состояния пергамента и, кажется, даже потрескались за эти несколько бесконечных секунд. Он смотрел на Феликса и физически не видел ничего, кроме него — весь остальной мир размылся, исчез и превратился в неважный, серый фон. Мозг, получив слишком много обжигающей визуальной и обонятельной информации за один раз, просто взял и выключился к чёртовой матери, высветив перед мысленным взором огромный, пустой белый экран с жирной, мигающей чёрной надписью: «!!! СИСТЕМНАЯ ОШИБКА. ПЕРЕЗАГРУЗИТЕ УСТРОЙСТВО, ПОЖАЛУЙСТА!!!». И мигающий курсор внизу, издевательски намекающий на то, что надежды нет. Всё тело Минхо одеревенело, превратилось в неподвижную статую. Негнущиеся, словно чужие пальцы, сжимающие столешницу, отказывались разжиматься. Ноги приросли к полу, будто их залили бетоном. Даже веки отказывались моргать, и от непрерывного, напряжённого взгляда глаза начали нестерпимо слезиться, но Минхо был не в силах заставить себя отвести взгляд хотя бы на миллиметр. — Хён, ты в порядке? — в тоне Феликса отчётливо прорезалась нотка беспокойства, он слегка нахмурился, отчего между веснушчатых бровей пролегла тонкая морщинка. — Ты выглядишь так, будто призрака увидел. И в этот самый момент, как в замедлённой съёмке, снятой для особо жестокого фильма, крупная капля воды сорвалась с мокрых волос Феликса. Минхо проследил за её головокружительным полётом. Она упала ровно на выступающую ключицу, блеснула там прозрачной жемчужиной и начала своё мучительно медленное, сводящее с ума путешествие вниз. Капля покатилась по влажной, разгорячённой коже, пересекла плавную линию груди, скользнула по напряжённым, рельефным кубикам пресса, огибая каждый мускул, и, наконец, дрогнув на самой границе, исчезла за краем махрового полотенца, скрылась в той запретной, манящей бездне, куда Минхо сейчас отчаянно боялся даже мысленно заглядывать, но куда его рвало всем существом. Всё. Это конец. Он окончательно, бесповоротно, без права на реабилитацию и спасение, пропал. Вызывайте скорую, психушку, пожарных, армию, МЧС, ОМОН, чёртову ЮНЕСКО — да кого угодно, хоть президента! Пусть приезжают всей толпой, с мигалками и сиренами, и пробуют реанимировать то, что от него осталось. Потому что его душу, кажется, уже не спасти. Она только что утонула, захлебнулась и пошла ко дну в веснушках, мокрых волосах и распаренных бёдрах этого австралийского солнечного мальчика, который сейчас стоял в двух метрах от него и смотрел с таким искренним, чистосердечным беспокойством, совершенно не понимая, что только что безжалостно разрушил последние, жалкие остатки его самообладания. — Ликс, — наконец выдавил из себя Минхо, и его собственный голос прозвучал так хрипло, надтреснуто и низко, будто он неделю брёл по пустыне без глотка воды и пел при этом матерные частушки. — Ты бы… того… оделся, может? — выпалил он первое, что пришло в голову, и тут же мысленно, с чувством, со всей дури отвесил себе тяжелейшую пощёчину. «Оделся?! Ты серьёзно сейчас, идиот кретинский? Ты два года ждал этого момента, представлял себе чёрт знает что, а когда перед тобой стоит полуголый Феликс, ты несёшь эту околесицу про одежду?!» Но этот удивительный, лучистый человек, только улыбнулся в ответ — тёплой, открытой, обезоруживающей улыбкой, от которой у Минхо стабильно подкашивались колени даже в самые обычные, ничем не примечательные дни. А сейчас, когда она была обращена к нему с такого близкого расстояния, это было сравнимо с ударом под дых. — Да я только на минуту, не парься, — буднично ответил Феликс, даже не думая смущаться. Он мотнул головой, отбрасывая тяжёлые мокрые волосы назад, и тысячи мельчайших прозрачных капель брызнули во все стороны, сверкнув в свете свечей, как алмазная пыль. Несколько из них долетело до Минхо, осев прохладой на разгорячённых щеках и губах. — А что тут вообще происходит? — Феликс оглядел кухню ещё раз, уже более внимательно, цепляясь взглядом за детали. — Ты для кого стол так красиво накрыл? Со свечами, с музыкой… Неужели для Мини? — хитро поинтересовался. Феликс шагнул ближе, бесшумно ступая босыми ногами по плитке, и зашёл в пространство кухни. Теперь между ними было меньше метра. Минхо каждой клеточкой кожи ощущал сухой жар, исходящий от его распаренного после душа тела. Запах геля для душа заполнил всё пространство вокруг, окутал его с головой, лишая воли. Он видел каждую отдельную, крошечную веснушку, рассыпанную по скулам и переносице, включая одну, особенно любимую, притаившуюся прямо над губой, и одну — в форме крошечного сердечка на виске, которую он разглядел только сейчас, в этом мерцающем полумраке. Большие, тёмные, с длинными, влажными ресницами, глаза Феликса смотрели прямо на него, и в них плескалось искреннее любопытство и тепло, от которого у Минхо внутри всё переворачивалось. И Минхо понял с кристальной ясностью: обратной дороги нет. Всё. Либо он сделает это сейчас, в эту самую секунду, либо его разум окончательно рассыплется на мелкие кусочки, и потом его будут собирать по всей кухне совочком и веником. Сейчас или никогда. — Для тебя, — выдохнул он на одном прерывистом дыхании, прежде чем трусливый мозг успел включить режим самосохранения и захлопнуть рот. Минхо тут же замер, превратившись в статую, и в панике принялся ждать реакции, боясь даже моргнуть. — Что? — Феликс нахмурился, смешно сморщив веснушчатый нос. — Прости, я не понял. Ты сказал слишком быстро, я не разобрал ни слова, — и он коротко, по-доброму хохотнул. Он сделал ещё пару шагов вперёд, сокращая и без того небольшое расстояние между ними, и теперь их разделяло не больше длины вытянутой руки. Какого-то жалких полметра. Миллионы мельчайших капелек воды всё ещё предательски поблёскивали на покатых плечах, выступающих ключицах, кончиках мокрых платиновых волос, и одна особо наглая капля медленно скатилась по виску, задержалась на мочке уха, сверкнув в свете свечей, как крошечная серёжка, и беззвучно сорвалась вниз, бесследно исчезнув где-то в районе туго обёрнутого полотенца, заставив Минхо судорожно сглотнуть. Хоть сейчас тяни руки и хватай. Чужая кожа была так невыносимо и мучительно близко, что Минхо почти осязаемо ощущал её жар кончиками своих онемевших пальцев, даже не прикасаясь. Между ними пульсировал электрический разряд, воздух искрил от напряжения. И он притянул. Потому что больше не мог. Потому что если бы он простоял в этой пытке ещё хоть одну бесконечную секунду, глядя на этого полуголого, мокрого, пахнущего цитрусами, древесиной и чистым, первобытным соблазном Феликса, он бы просто рассыпался на атомы, взорвался бы и сошёл с ума окончательно и бесповоротно. Разум, все его жалкие попытки контролировать ситуацию, окончательно помутились, отступили, уступив место какому-то глубинному инстинкту, который был сильнее всего на свете. Минхо импульсивным движением рванул вперёд и в ту же секунду подхватил удивлённо пискнувшего Феликса под бёдра — этот короткий звук резанул по и без того натянутым до предела нервам, как лезвием, но останавливаться было уже поздно. Катастрофически поздно. Феликс оказался лёгким — что, в общем-то, было неудивительно при его частых, но дурацких диетах, — и через долю секунды, показавшуюся Минхо вечностью, уже сидел на прохладном краю кухонного стола, прямо рядом с тарелками с ещё дымящейся пастой, едва не сбив локтем высокий стакан с розовым клубничным соком, который жалобно звякнул, но устоял. Минхо отчего-то тяжело, прерывисто и рвано дышал, как загнанный охотниками дикий зверь, который после долгой изнурительной погони наконец дорвался до спасительного источника воды. Лёгкие отчаянно горели, хотя он, по сути, и не бежал — только сделал один короткий шаг. Сердце колотилось где-то в горле неровными ударами, заглушая тихую музыку и даже собственные панические мысли. Он не физически не мог заставить себя посмотреть Феликсу в глаза — до животного ужаса боялся увидеть там испуг, полное непонимание происходящего и, самое страшное, отвращение. Это отвращение, промелькнувшее в любимых глазах, убило бы его на месте вернее любого остро заточенного ножа. Вместо этого он, повинуясь слепому инстинкту, уткнулся разгорячённым лицом в изгиб влажной шеи Феликса, туда, где под тонкой, бархатистой, пахнущей гелем кожей отчётливо и ровно пульсировала голубая вена. Он глубоко и судорожно вдохнул, зажмурившись, чувствуя, как от переизбытка ощущений начинает кружиться голова, а комнату ведёт по спирали. Тёплая, распаренная кожа обжигала губы; гель для душа раскрывался сложным, дразнящим букетом — свежие, кисловатые нотки грейпфрута, терпкий, чуть горьковатый бергамот и древесный шлейф, который, казалось, окутывал их обоих невидимым коконом. Он прижимался носом к чувствительной ложбинке между шеей и плечом, втягивал воздух снова и снова, и не мог надышаться, ощущая, как под его пересохшими губами учащённо забился чужой пульс, отдаваясь в его собственном сердце лихорадочным ритмом. Руки Минхо по-прежнему лежали на бёдрах Феликса, сжимая их в отчаянной хватке, словно он боялся, что тот сейчас исчезнет, испарится или растворится в воздухе. Пальцы бессознательно двигались, изучающе сжимались и разжимались, впитывая в себя ощущения. Кожа под ними была именно той умопомрачительной, сводящей с ума мягкости, о которой он грезил наяву весь этот бесконечный день, глядя на открытые бёдра в танцевальном зале, представляя, каково это — прикоснуться. Она была нежной, чуть влажной после душа, обжигающе горячей, и под пальцами явственно чувствовалось, как напрягаются мышцы в ответ на его прикосновение — то ли от испуга, то ли от неожиданности или чего-то другого, на что Минхо боялся даже надеяться. Он точно, стопроцентно сходил с ума. Это было единственное более-менее рациональное объяснение тому, что он сейчас вытворял, не в силах остановиться. Он окончательно потерял связь с реальностью и провалился в какой-то другой мир, где существовали только они двое, запах влажной кожи, пульс под губами и это безумное, пьянящее чувство обладания. — Если тебе противно, мерзко или просто неприятно, то, прошу, оттолкни меня прямо сейчас, — глухо, едва разборчиво прошептал Минхо куда-то в ложбинку между шеей и плечом Феликса, по-прежнему не поднимая головы, боясь увидеть правду в глазах. Голос его предательски дрогнул, прозвучав отчасти жалко, по-детски беспомощно, чего Минхо не позволял себе никогда. — Прошу тебя. Просто сделай это прямо сейчас, если… Он не договорил. Язык прилип к нёбу, горло сдавил спазм. До животного ужаса боялся, что если продолжит, то услышит в ответ слова, которые разобьют его сердце вдребезги, бесчувственно растоптав и превратив в мелкое стекло. Но Феликс молчал целую вечность, показавшуюся Минхо бесконечностью. А потом раздался короткий, но удивительно ласково-насмешливый смешок: — Глупый Хён. Пальцы Феликса без тени колебаний зарылись в тёмно-коричневые волосы старшего — и от этого неожиданного прикосновения по спине того пробежала электрическая дрожь, отозвавшаяся где-то внизу позвоночника. Феликс слегка сжал пряди, мягко, но настойчиво потянул, заставляя Минхо поднять голову, и тот послушно, как заворожённый, подчинился, не в силах сопротивляться этой ласковой, но твёрдой руке. Их взгляды наконец встретились. Феликс смотрел на него сверху вниз, сидя на столе, и в его шоколадных, с золотистыми крапинками глазах не было ни тени страха, отвращения или даже непонимания. Там, в их тёплой глубине, плясали озорные, весёлые искорки, искусно смешанные с безграничной теплотой и чем-то ещё, каким-то новым, обжигающим чувством, от которого у Минхо напрочь перехватило дыхание, а сердце пропустило минимум три удара. — Поверь мне, Хён, — голос Феликса звучал ровно, но в нём сквозила лёгкая, самоуверенная усмешка. — Если бы мне было противно или неприятно, ты бы уже давно лежал на этом полу в отключке, даже пикнуть не успев. Шестьдесят три медали по тхэквондо, между прочим, — это тебе не шутки. Минхо моргнул. Потом ещё раз, словно пытаясь сбросить наваждение и заставить реальность проявиться чётче. Информация дошла до его короткозамкнутого мозга с ощутимой задержкой в пару бесконечных секунд, и всё, что он смог выдавить из себя — это ошарашенный, совершенно нелепый, по-рыбьи беспомощный взгляд широко распахнутых глаз. Феликс не против. Он полуголый сидит на столе и держит его за волосы, слегка поглаживая большим пальцем висок, и смотрит на него сверху вниз с этим невозможно тёплым и чуть насмешливым выражением на веснушчатом лице, будто говорит всем своим видом: «Ну и что дальше, герой-любовник?». Минхо открыл рот, судорожно набирая воздух, чтобы сказать что-то умное, может красивое и романтичное, и, чёрт возьми, подходящее этому идеальному моменту. Чтобы наконец объяснить про чувства, про эти два долгих, мучительных года, про то, как он смотрел на его бёдра в танцевальном зале и медленно, необратимо сходил с ума. Чтобы попросить прощения за свою внезапную, дикую выходку и вежливо осведомиться, можно ли его поцеловать, как приличный человек. Но мозг, его личный, но бесповоротно отказавшийся работать в режиме «цивилизованный и приличный человек», выдал совершенно другое. То, что сидело глубоко в подсознании последние несколько часов, набухало там, как тяжёлая грозовая туча перед неминуемой бурей, копило электричество и теперь прорвалось без всякого предупреждения, сметая все фильтры и приличия: — Сядешь мне на лицо? Этот вопрос вылетел из его рта прежде, чем он успел его осознать, и повис в пропитанном ароматами остывающего ужина и геля для душа воздухе кухни. Даже тихая, расслабляющая музыка на фоне, кажется, сбилась с ритма, запнулась на полуноте от такой шокирующей, неприкрытой прямолинейности. Феликс замер. Его пальцы, всё ещё зарытые в волосы Минхо, на мгновение перестали двигаться. Тёмные ресницы, влажные после душа, дрогнули и резко взметнулись вверх, обнажая абсолютно круглые от искреннего шока глаза, в которых плескалось море изумления. Челюсть слегка отвисла, приоткрыв губы, и Минхо успел заметить кончик розового языка, прижатый к верхнему нёбу — характерный жест, который у Феликса всегда означал крайнюю, запредельную степень замешательства, когда он не знал, что сказать или как реагировать. — А? — вымолвил он наконец один-единственный, совершенно потерянный звук. Но тормозить было уже поздно. Поезд ушёл, самолёт улетел, а мозг Минхо давно выехал из депо и умчался в неизвестном направлении без права возврата. Слово не воробей, вылетит — не поймаешь, как говорится в народной мудрости. Да и не хотелось его ловить, если честно. Совсем. Потому что где-то глубоко внутри, за лёгкой паникой и немым ужасом от собственной немыслимой наглости, разрасталось что-то горячее, пульсирующее и удивительно настойчивое — надежда. Глупая, отчаянная, но пьянящая надежда. — Сядешь мне на лицо? — повторил Минхо, и на этот раз его голос прозвучал гораздо твёрже, хотя где-то на заднем плане всё ещё дрожала предательская нотка. Он смотрел младшему прямо в глаза, не отрываясь, не смея моргнуть, и в его потемневших, расширенных зрачках плескалось такое откровенное и неприкрытое желание, густо замешанное на отчаянной, щемящей мольбе, что от этого взгляда можно было обжечься, как от открытого пламени. — Пожалуйста? Последнее слово, сорвавшееся с гул сдавленным шёпотом, добило ситуацию окончательно. Феликс, который всего минуту назад чувствовал себя уверенным хозяином положения, расслабленно сидя на столе и слегка поигрывая волосами Минхо, теперь растерянно смотрел на Минхо так, будто видел его впервые в жизни. На его веснушчатых щеках, и без того розовых после горячего душа, проступил яркий, сочный румянец, который быстро пополз вниз, заливая нежной краской длинную шею, добираясь до выступающих ключиц и исчезая где-то под мятым краем махрового полотенца. Дыхание Феликса слегка сбилось, а его грудь теперь вздымалась гораздо чаще, чем всего пару секунд назад. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но тут же закрыл. Снова открыл, но из ни-его вышло ни звука. Минхо терпеливо ждал. Время растянулось в бесконечную, вязкую ленту. Сердце грохотало где-то в висках, отдаваясь глухими ударами в ушах, ладони, по-прежнему сжимающие тёплые бёдра Феликса, легонько подрагивали, но он не смел разжать пальцы ни на миллиметр, до смерти боясь, что если отпустит — всё волшебство этого безумного момента рассыплется в прах. А кто, собственно, говорил, что романтичный ужин обязательно должен быть именно с едой? Потому что никому из них двоих сейчас не было до неё ровным счётом никакого дела.•┈┈┈••✦∘♡∘✦••┈┈┈•
Минхо официально и со всеми подлинными печатями, нотариально заверенными и приложенными к делу, заявляет — он в раю. В самом настоящем, безгрешном, ничем не омрачённом раю, куда его, законченного грешника с языческими мыслями и непристойными желаниями, допустили по какому-то космическому недоразумению или, быть может, в качестве щедрой компенсации за те два бесконечных года молчаливых, никому не видимых страданий, что он провёл, наблюдая за Феликсом со стороны, сгорая от желания и не смея даже пальцем прикоснуться. Он лежал на спине, всем телом утопая в непривычно пружинистой пышности чужой кровати (Сынмин мог бы по-настоящему гордиться, что его идеально заправленный, наматрасник с фэн-шуем и любимая подушка удостоились такой высокой чести, но Минхо сейчас было решительно плевать на чьи-либо чувства, кроме своих собственных, переполняющих до краёв). Кожа его обнажённой спины ощущала каждую мельчайшую складочку прохладной простыни, потому что футболку он потерял где-то по пути из кухни в спальню, и где именно — хоть убей, не помнил. Кажется, когда он нёс Феликса на руках, бережно и в то же время собственнически прижимая к груди, словно самое хрупкое, бесценное сокровище, которое вот-вот могут отнять, тот возбуждённо теребил пальцами ткань на его спине, а потом просто стянул её одним ловким движением, отбросив куда-то в тёмный коридор, даже не взглянув, куда она упала. Минхо, разумеется, ни секунды не возражал. Наоборот, внутри всё ликовало от этого действия. Сейчас всё его существование, мысли и ощущения сосредоточились в нескольких жизненно важных точках соприкосновения. Пальцы чуть ли не мёртвой хваткой вцепились в плюшевые бёдра Феликса, что не давали ему покоя весь этот бесконечный день, преследуя в танцевальном зале с момента, когда чёртовы шорты впервые задрались, открывая этот убийственно прекрасный вид, и дразня открытой, недоступной кожей. Теперь они были в его руках. В самом прямом, буквальном и физическом смысле. И Господи Боже, они оказались именно той умопомрачительной мягкости, о которой он грезил наяву все эти часы, представляя и сходя с ума. Тёплые, обжигающе, чуть влажные от выступившего пота и ещё не до конца высохшей после душа воды. Покрытые едва заметной, но такой манящей россыпью бледных веснушек, которые здесь, при мягком свете одинокой настольной лампы, казались подробной картой звёздного неба, по которой Минхо готов был путешествовать губами и языком целую вечность, изучая каждый миллиметр. Но это было только половиной блаженства, так сказать, верхушкой айсберга его наслаждения. Второй половиной — и, пожалуй, самой важной, ради которой он готов был продать душу дьяволу — была тяжесть на его лице. Упругие, налитые жаром, но при этом невероятно, нежно-мягкие ягодицы Феликса давили на его острые скулы, прижимались к переносице, практически полностью закрывая обзор и лишая возможности дышать иначе, кроме как через раз, жадно втягивая воздух где-то сбоку, смешанный с запахом разгорячённой кожи и собственного возбуждения. И это ощущение — быть придавленным этим весом, чувствовать себя инструментом для чужого, но такого бесценного удовольствия, ощущать, как чужое тело доверяет ему, Минхо, свою самую уязвимую и сокровенную часть — это было отдельным, извращённым, ни с чем не сравнимым видом абсолютного счастья. Сладостным мазохизмом, от которого у него плавился мозг, закипала кровь в жилах и темнело в глазах каждый раз, когда Феликс особенно сильно вздрагивал сверху, реагируя на его движения. Язык Минхо двигался ритмично, не останавливаясь ни на секунду, методично и с педантичной дотошностью, которую он обычно применял только к самым сложным, техничным танцевальным связкам, оттачивая их до идеала. Он входил в розовую, слегка сжатую, влажную дырочку Феликса снова и снова, проникая всё глубже с каждым новым толчком, чувствуя, как горячие, живые мышцы ритмично сжимаются вокруг него, пульсируя и пытаясь то ли вытолкнуть непрошенного гостя, то ли, наоборот, удержать, не отпускать, втянуть ещё сильнее. И от каждого движения язык начинал неметь, но Минхо было катастрофически плевать на этот мелкий дискомфорт. Он готов был лишиться языка напрочь, без права на восстановление, лишь бы продолжать слышать те божественные звуки, что доносились до него сверху, заглушая даже собственное тяжёлое дыхание. Феликс дышал рвано и каждый его выдох переходил то в протяжный, надрывный всхлип, то в сдавленный, гортанный стон, то в полузадушенное, почти молитвенное «Хо-о-о…», от которого у старшего внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел, а в паху становилось невыносимо тесно. Сверху, краем глаза, Минхо видел, как напряжена широкая грудь Феликса, как тяжело и часто она вздымается, как он опирается дрожащими, подкашивающимися руками о деревянную спинку кровати, в отчаянии вцепившись в неё побелевшими пальцами, пытаясь удержать ускользающее равновесие. Каждое новое движение языка и проникновение заставляло его гибкое тело прогибаться ещё сильнее в пояснице, а руки — предательски скользить по гладкому дереву, срываясь, не в силах удержать вес. Иногда Феликс пытался двигаться сам — неуклюже насаживаться, искать вслепую тот самый убийственный угол, от которого искры начинали сыпаться из глаз, и тогда его бёдра в руках Минхо начинали ходить ходуном, дрожа мелкой дрожью, а стоны срываться с губ уже без всякой сдержанности, заполняя всю комнату. Минхо одобрительно мычал снизу, вибрацией посылая острые импульсы в чувствительную, набухшую плоть, и каждой клеточкой кожи чувствовал, как Феликс вздрагивает всем телом в ответ на эту ласку, а по его позвоночнику пробегает крупная дрожь. Пальцы сильнее сжимали податливые бёдра, оставляя на мягкой, нежной коже глубокие белые следы, которые тут же наливались розовым, и Минхо мысленно, с безграничным удовлетворением отмечал: здесь будут его отметины. Его личные, заслуженные клейма на этом идеальном теле. Мысль об этом, дикая и собственническая, заставляла его работать языком с утроенной, нечеловеческой силой, стремясь довести Феликса до края и сорвать в пропасть, чтобы тот кричал только его имя. Слюна обильно смешивалась с естественной смазкой Феликса, стекала по подбородку Минхо прозрачными дорожками, капала на его влажную шею, на разгорячённую грудь, оставляя на коже блестящие следы, но он вообще этого не замечал. Всё его существо, нервные окончания и мысли были сосредоточены на одной-единственной цели — довести Феликса до того запредельного состояния, когда тот напрочь забудет, как его зовут, где он находится и кто он вообще такой. Когда он громко кончит, сжимая своими бёдрами голову Минхо так сильно, что в ушах зазвенит, а перед глазами поплывут радужные круги. И судя по тому, как отчаянно участилось прерывистое дыхание сверху, и до каменной твердости напряглись упругие ягодицы под его жадными ладонями, а сам Феликс выгнулся в спине напряжённой дугой, запрокинув голову и обнажив длинную, мокрую от пота шею с бьющейся жилкой, и застонал, срываясь на хриплый, полный мучительного наслаждения крик — это должно было случиться совсем скоро. Но Минхо и не думал останавливаться, даже не собирался сбавлять темп. Он вдалбливался языком в пульсирующее нутро Феликса с какой-то остервенелой жадностью, словно от этого зависела его собственная жизнь, а каждый новый толчок приближал его к чему-то невероятно важному. Он то почти полностью выходил, дразняще проводя влажным кончиком по самому чувствительному краешку, по набухшей плоти, чувствуя, как горячие мышцы инстинктивно, судорожно сжимаются впустую, ища потерянный контакт, — то снова резко, без предупреждения входил, погружаясь глубоко, насколько позволяла длина, и тогда Феликс сверху издавал самый придушенный звук, балансирующий на тонкой грани между громким стоном и надрывным всхлипом, от которого у Минхо внизу живота всё тянуло и скручивалось в тугой, болезненный узел нетерпения. Язык уже давно устал, нёбо саднило от непривычной, изматывающей нагрузки, а челюсть нещадно сводило где-то в районе уха, грозя вот-вот свести судорогой, но Минхо было глубоко плевать на эту физическую боль. Он готов был делать это часами, сутками напролёт, целую грёбаную вечность — только бы не переставать слышать это сбитое, хриплое дыхание над собой, чувствовать, как под его ладонями неконтролируемо дрожат бёдра Феликса, а он сам то пытается отстраниться от переизбытка невыносимых ощущений, то, наоборот, с силой насадиться ещё глубже, чтоб до потери пульса. И вид. Господи Иисусе, какой же это был фантастически невозможный вид. Вид Феликса, сидящего на его лице, с запрокинутой головой, с разметавшимися по влажной спине мокрыми волосами, с раскрытым в беззвучном крике ртом, дрожащими ресницами и каждой веснушкой, проступившей на раскрасневшейся коже особенно ярко — одна эта картина стоила всех двух лет его молчаливых, беспросветных страданий. Снизу вверх, из-под приятной тяжести чужого тела, Минхо видел то, что теперь навсегда, до самого последнего вздоха, впечаталось в его сетчатку раскалённым, выжженным клеймом. Феликс, опирающийся дрожащими, подкашивающимися руками о резную деревянную спинку кровати. Плоская, неровно дышащая грудь, плавно переходящая в рельефный, напряжённый живот, на котором отчётливо, словно вырезанные скульптором, прорисовались все кубики пресса, подрагивающие в такт частому дыханию, — и затем этот умопомрачительный изгиб переходил в божественные бёдра, которые сейчас плотно, с двух сторон, зажимали его лицо, почти лишая возможности дышать. И Минхо видел, как по груди, затем по пояснице, и наконец по бёдрам медленно стекает одинокая капелька пота, поблёскивая в мягком свете, и теряется где-то в районе его собственного лба. Иногда Феликс, не выдерживая натиска ощущений, с силой запрокидывал голову назад, и тогда Минхо открывался идеальный вид на линию его напряжённой, невероятно красивой шеи, с бьющейся под тонкой, влажной кожей жилкой. Светлые платиновые волосы, уже почти полностью высохшие после душа и теперь пушистые, разметались по покатым плечам и лопаткам, закрывая часть раскрасневшегося лица, но Минхо и не надо было видеть его целиком. Он и так, даже с закрытыми глазами, знал, какие там сейчас губы — припухшие, искусанные в кровь, влажные от собственной слюны, а глаза — наверняка закатившиеся и подёрнутые пеленой абсолютного удовольствия. Это была лучшая, самая прекрасная и самая эротичная картина во всей жизни Минхо. Лучше любого фантастического заката на тропическом острове и дороже всех шедевров мирового искусства, вместе взятых. Потому что она была настоящей, живой, дышащей и принадлежала только ему. И от одного только этого умопомрачительного зрелища Минхо сам был готов кончить прямо в штаны, не прикасаясь к себе и даже не думая об этом. Член стоял неподъёмным колом, до боли упираясь в ткань домашних штанов так, что, кажется, ещё немного, одно лишнее движение — и ткань просто лопнет по швам, не выдержав напора. Минхо чувствовал тянущую тяжесть где-то глубоко внизу живота, но изо всех сил сдерживал эту бушующую внутри бурю и продолжал ритмично, неутомимо работать языком, запрещая себе даже думать о собственном, эгоистичном удовольствии. Сначала его котёнок должен разбиться о волны оргазма, захлебнувшись в них, а потом — всё остальное. Поэтому он ускорился до максимума. Язык входил и выходил с механической ритмичностью, но Минхо умело разнообразил технику: то широкие, глубокие круговые движения далеко внутри, заставляющие Феликса выгибаться дугой, то дразнящие, мучительно лёгкие касания кончиком у самого входа, от которых мышцы судорожно сжимались впустую, то хлёсткие, быстрые толчки, от которых Феликс начинал мелко, неконтролируемо вибрировать всем телом, содрогаясь в конвульсиях. Руки Минхо, сжимавшие бёдра, вдруг переместились — одна уверенно, властно легла на влажный живот, прижимая к себе, фиксируя, не давая даже попытаться отстраниться от переизбытка ощущений, а вторая жадно скользнула туда, где твёрдый, налитой, влажный от обильно сочащегося предэякулята член Феликса упирался в его же собственный, напряжённый до предела живот. Он не стал брать его в руку. Вместо этого Минхо просто мучительно медленно провёл кончиками пальцев по влажной, разгорячённой внутренней стороне бедра, от колена до самой паховой складки, легонько царапнув чувствительную, нежную кожу короткими ногтями, и этого оказалось более чем достаточно. Феликс надрывно всхлипнул, и его гибкое тело выгнулось тугой дугой, запрокинув голову и обнажив длинную, мокрую шею. — Хо… я… я сейчас… — голос сорвался, перешёл в сиплый, сдавленный хрип, в котором не осталось ни грамма контроля, только чистая потребность. Минхо только довольно, ободряюще мыкнул в ответ, вибрацией посылая острую волну удовольствия прямо в чувствительную дырочку, и задвигался ещё глубже, вылизывая Феликса так, будто хотел добраться языком до самых его основ, откуда берётся это дрожащее и сладкое безумие. Феликс кончил с жалобным стоном, сорвавшимся на последнем выдохе. Минхо почувствовал это каждой своей мышцей. Напрягшиеся тугие мышцы вокруг его языка, пульсирующие в неконтролируемых спазмах; крупно задрожавшие бёдра в его хватке; и Феликс, что замер на одну бесконечную секунду в статуарной позе, прежде чем полностью расслабиться и обмякнуть всем телом. И в ту же секунду на лицо Минхо брызнуло несколько крупных, вязких капель, попавшие на щёку, подбородок и губы, обжигая кожу, а основная, обильная масса залила грудь и живот самого Феликса, медленно стекая вниз по подрагивающим мышцам пресса, смешиваясь с потом и влагой. Минхо замер, немного судорожно ловя ртом воздух — теперь, когда Феликс перестал так сильно давить своим весом, можно было наконец вдохнуть полной грудью, наполняя лёгкие кислородом, но он не спешил. Вместо этого он, смакуя каждое мгновение, провёл кончиком онемевшего, уставшего языка по своей нижней губе, тщательно собирая каплю чужой спермы, попавшую на самый уголок рта. Потом скосил глаза в сторону, пытаясь по-кошачьи дотянуться языком до щеки, но было ужасно неудобно, — и тогда он просто, без лишних церемоний, подхватил обмякшего, тяжёлого Феликса под бёдра, приподнимая, и тот послушно, как тряпичная кукла, сместился в сторону, позволяя Минхо наконец сесть. Теперь Феликс смотрел на него сверху вниз — абсолютно разобранный, опустошённый до самого донышка, с мутными, влажными глазами, в которых плескалась послеоргазменная поволока, с припухшими, искусанными до крови губами, и с белёсыми разводами спермы на влажном животе. Спутанные светлые волосы, прядями прилипли к высокому лбу, дыхание было сбито, а грудь прерывисто вздымалась, никак не желая успокаиваться. И Минхо, не отводя от него горящего, голодного взгляда ни на миллиметр, облизал свои испачканные пальцы, тщательно вытирая языком остатки с лица, а потом, не церемонясь, снял кончиком пальца крупную, тягучую каплю с пресса Феликса и отправил её в рот, глядя, как от этого откровенного движения зрачки того расширяются ещё больше, почти полностью закрывая радужку. — Вкусно, — томно, с хрипотцой промурлыкал Минхо, облизнув губы, как самый настоящий, довольный, обожравшийся сливками Чеширский Кот. Феликс открыл рот, чтобы хоть что-то ответить, может быть, неловко возмутиться или пошутить в ответ, но не успел издать ни звука. Рывок — и Минхо уже не сидел расслабленно и одним плавным движением поменял их местами, уложив того на спину, прямо в ворох сбитых простыней. И вот уже Минхо нависал над ним, уперевшись сильными руками по обе стороны от его головы, а его тень полностью накрыла тело Феликса. Домашние штаны всё ещё были на нём, и член грубо упирался в тесную ткань, требуя немедленного выхода, но Минхо не спешил. Он смотрел вниз, на этого распластанного под ним Феликса, такого беззащитного и одновременно доверчивого, с разведёнными в стороны бёдрами, с припухшей, всё ещё пульсирующей впустую дырочкой, которая судорожно сжималась и разжималась в поисках потерянной полноты, и в глубине глаз у Минхо горел такой дико ненасытный голод, что, кажется, воздух вокруг них нагрелся на несколько градусов. — А теперь, — шепнул он прямо в самое ухо Феликса, почти касаясь пересохшими, горячими губами чувствительной мочки, обжигая дыханием, — ты посмотришь внимательно, что ты со мной сделал. Он требовательно прижался своим твёрдым, как камень, пахом к обнажённому бедру Феликса, вдавливаясь, давая прочувствовать через ткань всю свою нерастраченную силу, и чуть двинулся вперёд, трением заставляя самого себя задохнуться от накатившей волны острых, отчасти болезненных ощущений. Из-под сжатых зубов вырвался сдавленный, гортанный стон. — И поможешь мне с этим разобраться. Минхо отстранился ровно настолько, чтобы дотянуться до кармана своих несчастных домашних штанов, которые каким-то чудом всё ещё держались и не были разорваны в клочья его стоящим, как кол, возбуждением, готовым пробить любую ткань. Пальцы мелко подрагивали, когда он лихорадочно шарил в боковом кармане, наконец нащупывая пальцами заветную квадратную упаковку. Он вытащил её, поднёс ко рту и рванул зубами фольгу, обнажая липковатый кружок. От этого сексуального движения Феликс, который не отрываясь следил за каждым его жестом расширенными, тёмными от желания зрачками, судорожно облизал пересохшие губы кончиком розового языка. Минхо поймал этот жадный взгляд и довольно усмехнулся уголком рта, явно наслаждаясь произведённый эффект. В одно стремительное движение он рывком стянул с себя штаны вместе с бельём, избавляясь от всей одежды разом, и мешающая ткань беззвучно упала куда-то на пол, затерявшись среди вороха других вещей, сброшенных в пылу страсти. Член, наконец, вырвался на свободу — твёрдый, как камень, налившийся тугой кровью до тёмно-бордового оттенка, с прозрачной, блестящей капелькой смазки, выступившей на самой головке и готовой вот-вот сорваться вниз. Минхо даже не взглянул на себя — всё его внимание было приковано исключительно к Феликсу. — Смотри, — хрипло произнёс Минхо, не спеша раскатывая презерватив по всей длине, от головки до самого основания. Плотная латексная резина натянулась, сжимая распухшую плоть. — Смотри только на меня. Феликс послушно, как заворожённый, поднял на него глаза, и в их потемневшей, влажной глубине плескалось такое же нетерпеливое ожидание, смешанное с голодом, от которого у Минхо внутри всё заводилось с новой силой. Он властно накрыл его разгорячённое тело своим, чувствуя обжигающий жар, исходящий от кожи Феликса, и то, как их влажные груди соприкасаются, трутся друг о друга при каждом судорожном, прерывистом вздохе. Одной рукой он упёрся в сбитую подушку рядом с головой Феликса, принимая вес, а второй — взял его за подбородок, чуть сжимая пальцы, заставляя приоткрыть искусанные губы. И наконец-то, спустя два бесконечных, выжженных тоской года, поцеловал так, как давно, отчаянно и до боли хотел. Язык Минхо со всей копившейся жадностью ворвался в горячий рот Феликса, как безумец, не видавший свободы долгие годы, вырвавшийся из тесной клетки. Он исследовал, пробовал на вкус каждый миллиметр, властно сплетаясь с чужим языком в мокром, неприличном танце, не оставляя места для чего-либо, кроме этого всепоглощающего ощущения. Феликс отвечал ему с той же ненасытной жадностью — его руки взлетели вверх, обвили влажную шею Минхо, короткие пальцы тут же зарылись в волосы на затылке, сжали пряди, прижимая ещё ближе, вдавливая, будто можно было навсегда раствориться друг в друге, исчезнуть через один этот бесконечно страстный поцелуй. Он отрывисто, сдавленно постанывал прямо в рот Минхо, и эти низкие, вибрирующие звуки отдавались пульсацией где-то в груди, спускались всё ниже, по позвоночнику, смешиваясь с бешеным, сумасшедшим ритмом собственного сердца. Минхо чуть двинул бёдрами, вслепую нащупывая нужное положение. Головка члена, влажная от нанесённой смазки, коснулась расслабленного после тщательной обработки языком, пульсирующего в нетерпеливом ожидании входа. Минхо на одну долгую секунду замер, замерев всем телом, давая Феликсу возможность привыкнуть к новому ощущению, и давая себе самому прочувствовать до донышка этот невозможный момент, которого он ждал два года. Он без единого резкого движения вошёл на всю длину, заполняя младшего до самого конца одним длинным, тягучим движением, чувствуя, как тугие, горячие внутренние стенки сразу плотно сжимаются вокруг него. Минхо сдержанно простонал прямо в губы Феликса, и тот тоже не сдержал ответного, приглушённого стона. Глаза старшего на долю секунды закатились от переполняющего, запредельного ощущения, но он заставил себя открыть их, чтобы посмотреть вниз, на любимое лицо, усыпанное самыми красивыми веснушками в мире, и ловить каждую тень эмоции, пробегающую по нему. Глаза же Феликса были крепко зажмурены, чёрные ресницы влажно блестели и дрожали, брови были сведены к переносице, а на высоком лбу выступила мелкая, блестящая испарина, собираясь в капельки у линии волос. Его тело под Минхо слегка выгнулось, прогибаясь в пояснице, принимая в себя чужое, твёрдое возбуждение как нечто естественное и долгожданное, а бёдра сами, инстинктивно приподнялись навстречу, вбирая член ещё глубже, и Минхо на одну сладкую секунду полностью потерял связь с реальностью от этого ответного движения. — Котёнок, — ласково позвал он, с трудом отрываясь от припухших губ всего на какой-то жалкий сантиметр, чтобы видеть его лицо целиком. — Ты как? В порядке? Вместо словесного ответа Феликс с трудом разлепил веки и открыл свои мутные, бездонные от распиравшего желания глаза цвета самого сладко-горького шоколада с золотистыми крапинками. И улыбнулся лучистой улыбкой, от которой у Минхо всегда, с самой первой их встречи, подкашивались колени и всё внутри вздрагивало от щемящего обожания. Только сейчас в этой привычной улыбке появилось нечто новое, доселе невиданное — более порочное и предназначенное только для него одного, скрытое от всех остальных чужих глаз. — Двигайся. Всего одно единственное слово, сорвавшееся с припухших губ, и Минхо, подобно бешеному псу, сорвался с цепи, потеряв последние остатки самоконтроля. Он и так еле-еле, из последних сил сдерживался, замерев внутри этой тесной глубины, каждой клеточкой чувствуя, как горячие стенки сжимаются вокруг него в такт чужому сердцебиению. Но после этого приказа — а это был именно он, властный и не терпящий возражений, в голосе Феликса проскользнули такие неожиданные, командирские нотки, от которых у Минхо по всему позвоночнику пробежала томительная дрожь, а пах несколько раз дёрнулся. Он сначала почти полностью вышел, оставляя внутри только самую чувствительную головку, дразняще касаясь набухшего, влажного края, и Феликс снизу нетерпеливо, возмущённо дёрнулся бёдрами, пытаясь вернуть его обратно. Но Минхо не заставил себя ждать — он резко вошёл снова, на всю доступную длину, вбиваясь глубоко, до самого основания. Феликс тут же громко застонал, откинув голову назад, до хруста вдавливая затылок в мягкую подушку, обнажая шею с кадыком, и этот стон, полный наслаждения, ударил Минхо прямо в пах, отозвавшись вибрацией где-то в копчике. Он повторил движение. Снова и снова, наращивая темп, входя в исступлённый ритм. Минхо не думал больше ни о чём. Мысли, страхи, сомнения — всё это испарилось, выгорело дотла в пламени всепоглощающей страсти. Он не контролировал ритм, не пытался быть супер нежным или, наоборот, сдержанным — он просто входил в Феликса с той дикой, проснувшейся от долгой спячки страстью, которая копилась в нём, разрасталась, давя изнутри два долгих, мучительных года, не находя выхода. А теперь можно. Феликс под ним метался в совершенном хаосе, то вжимаясь напряжёнными лопатками в мягкий матрас, то в следующее мгновение, с силой подаваясь разгорячёнными бёдрами навстречу, ловя каждый новый толчок, жадно принимая и немедленно требуя больше. Сильные ноги, обхватившие поясницу Минхо, сплелись в неразрывный замок, прижимая его к себе ещё ближе, почти вдавливая, не давая отстраниться даже на долю секунды дольше, чем это было абсолютно необходимо. Пятки до боли вдавливались в напряжённые ягодицы, безжалостно заставляя ускорять и без того бешеный темп, и Минхо безропотно подчинялся, потому что не подчиниться сейчас, в этом•┈┈┈••✦∘♡∘✦••┈┈┈•
Стоит ещё отдельно упомянуть, что Минхо и Феликс, конечно же, привели в порядок кровать Сынмина и тщательно убрали все липкие следы своей бурной ночи с многострадального матраса вместе с использованным латексом. Поменяли простыни, взбили подушки, даже проветрили комнату, открыв окно нараспашку. Но её педантичный хозяин, вернувшись к обеду следующего дня, безошибочно догадался, что его святая святых была нагло, цинично и беспощадно использована. И чуть было не привёл свою страшную угрозу в самое настоящее исполнение, схватившись за кухонные ножницы с диким блеском в глазах. Но Феликс, проявив чудеса дипломатии, спас их обоих от неминуемой кастрации. Он «мягко», но с металлическими нотками в голосе, пригрозил разъярённому Сынмину, глядя ему прямо в глаза: — Если ты сейчас кастрируешь нас, то я, так и быть, расскажу всем нашим любопытным ребятам всю правду о том, что мне прекрасно известно о вашем дурацком споре. И о том, что свой честно выигранный приз мы с тобой, как договаривались, разделили пополам. Сынмин, услышав эту шантажирующую фразу, моментально сдулся, как проколотый воздушный шарик, и нехотя убрал ножницы подальше. Однако это ему совершенно не помешало, для поддержания собственного достоинства и морального удовлетворения, пару раз хорошенько и от души отшлёпать влажным махровым полотенцем бедный, ни в чём не повинный зад Минхо, который с истошными, комичными криками носился от него по всей общаге, петляя по коридорам, как угорелый заяц. Феликса же Сынмин не тронул и пальцем, даже не замахнулся. Во-первых, потому что тот на следующий день после их «романтичного ужина» ходил, точнее, по-утиному переваливался и смешно ковылял, что вызывало у него снисходительную улыбку. А во-вторых, Сынмин просто физически не смог бы хоть как-то ударить или обидеть Феликса. Совесть бы его потом замучила и сожрала живьём. А вот остальные, не менее любопытные, ребята из группы, как только прознали, что Минхо и Феликс наконец-то начали встречаться, сначала искренне, от всей души, с объятиями и хлопками по спине, поздравили счастливую пару, а потом, как бы невзначай, поинтересовались, кто же из них двоих всё-таки сделал первый шаг и признался первым. Феликс, не моргнув глазом, с самым невинным видом и гордо поднятой головой, небрежно ответил, что, конечно же, Минхо. Тот, сидя рядом, лишь загадочно хмыкнул, как бы нехотя подтверждая эти слова. Но в ту же секунду, склонившись к уху младшего, прямо в его веснушчатую раковину, еле слышно прошептал с хитрой усмешкой: — Какой же ты у меня беспардонный, отъявленный врунишка, котёнок. На что Минхо в ответ получил лишь озорную, сияющую, бесконечно довольную улыбку, осветившую всё лицо Феликса, и небрежное заявление: — Но я же тебе всё равно безумно нравлюсь. И ты ничего не сможешь с этим поделать, Хён. И ведь не поспоришь, сколько ни пытайся. И последний, но не менее важный, пикантный нюанс их новых, счастливых отношений: Феликс теперь, к всеобщему удивлению остальных, практически перестал носить шорты. Спросите: в чём же тут дело? Вот вам самый прямой и откровенный ответ: невероятно сложно скрывать от посторонних любопытных глаз яркие, сочные, алые засосы, которые появляются на нежной коже его бёдер мгновенно, как только начинают понемногу бледнеть и сходить старые. Феликс иногда для вида капризно дуется и для приличия ворчит на Минхо за такую вопиющую несдержанность, но в глубине души ему безумно нравится, как это всё смотрится, напоминая о каждой их безумной ночи. А вот Минхо, глядя на эти «улики» и на смущённое, но довольное лицо своего котёнка, всегда сыто, по-кошачьи щурится и светит своей неизменной, довольной лыбой на весь белый свет. И впрямь Чеширский Кот.
