Sinful, Pathetic, Whore

Воскресенье.

Когда-то он был лицом Пенаконии, её гордостью. Идеально прямая спина, безупречный костюм, золотистые глаза и мягкие, струящиеся волосы. Весь его облик казался воплощением совершенства. Он был похож на ангела — не зря у висков росли белоснежные крылья. Он владел красивой, завораживающей речью, умел убеждать словом. Про таких обычно говорят: язык хорошо подвешен. Его уважали, к нему прислушивались — он был далеко не последним человеком на Пенаконии. Таким его знали все. Но после того как лидер решил погрузить жителей в вечный покой, Воскресенье исчез. Сначала по Пенаконии ползли шепотки и слухи, но вскоре всё стихло. Жителям стало всё равно. Некогда бывший лидер, пример для подражания, был забыт, будто испарился. Никто не знал, что с ним и где он.

День 103. Наверное.

Воскресенье уже особенно не считал. Так, лишь в голове проносились мысли, отдалённо отсчитывающие дни. Шея болит, железка давит, сжимая мышцы, напоминая об участи.Ошейник давно натёр кожу, оставив на шее багровый след. К нему добавились свежие синяки — уже по другой причине. Воскресенье дышал редко, мелко, поверхностно. Он уже и забыл, как это — дышать полной грудью. Ребра не позволяли. При попытке сменить положение, чтобы убрать затекшую руку, всё тело отозвалось резкой вспышкой боли. Мышцы сводило судорогой, кости ломило так, будто их выкручивали из суставов.Он замер, обессилев от одной только мысли о движении, и лишь по тому, как набухли вены на висках, было видно, каких усилий стоит ему просто оставаться в сознании.Парень находился в маленьком, но светлом помещении, сидя на холодном полу.Он уже давно выучил здесь каждый угол. Лампа на потолке монотонно гудела, вызывая тупую боль в висках. Хотелось просто заснуть и не просыпаться. Сандей уже забыл, что такое жить, да и не хотелось ему этого особо. Рубашка — единственная ткань на нём. Она превратилась в грязное тряпье, непригодное для носки. Также порвана в нескольких местах и густо покрыта красными, уже бурыми пятнами. Это значит стирали ее давно, а может с момента его нахождения тут вообще не стирали. Крылья. Его прекрасные и некогда белоснежные крылья превратились в словно ржавые, отдающие противным жёлтым цветом.Одно из них туго перетянуто старой тряпкой, а другое покрыто кровавыми рубцами — засохшей крови. Всё его тело было покрыто мелкими побоями. Трудно было поверить, что этот человек — тот самый, чья ангельская внешность когда-то притягивала к себе, а слово было законом. Сейчас он вызывает лишь жалость. Сидит, словно побитая птица в клетке, даже не пытаясь взлететь. Вдруг по довольно маленькому помещению разносится звук тяжёлой хлопнувшей двери.Грубые шаги приближались, тень заслонила свет, заставляя сердце сжаться от дурного предчувствия. Хочется блевать. От голода и страха пустой желудок сводит болезненным спазмом, который подкатывает к горлу, выворачивая наизнанку. Он здесь. Пташка, — тут же рвется поближе к стене, ели закрывая лицо крыльями. Ему страшно. Как будто в первый раз, хотя он уже с уверенностью может предвидеть дальнейший сценарий событий. — Он здесь, — Прошептал воскресенье. Он — Авантюрин. Авантюрин всегда любил ощущение власти — это было опьяняющим и стирающим границы человечности. Когда ты знаешь, что можешь контролировать другого, это возбуждает сильнее любого наркотика, полностью затмевая здравый разум.Так было с начала истории.Мир всегда делился на тех, кто держит руку на горле, и тех, кто позволяет это делать. Сильные всегда доминировали над слабыми. Это закон выживания. У всех свои роли и они оба это знали. — Уже пятишься? Я ведь только пришел. Цокот языком и тяжёлый удар ногой в живот. Воскресенье всхлипывает, скручиваясь в дрожащий клубок. Он тяжело дышит, проглатывая боль, и поднимает глаза, наполненные злобой. — Все ещё боишься меня? Разве ты не понял, ты моя вещь. Ты соб-стве-нно-сть кмм. Авантюрин смотрит сверху вниз. Он не спешит, растягивая мгновение. Член пульсирует, упираясь в ткань, напоминая, что терпение скоро лопнет. Предвкушение бьёт по вискам. Этот голос — первое, что Воскресенье научился ненавидеть здесь. Противный, тягучий, с вечной усмешкой, от которой хотелось разбить голову о стену. Воскресенье лишь стискивает зубы, не желая слушать. Авантюрин опускается на корточки. Рука перехватывает подбородок, пальцы больно впиваются в челюсть, заставляя смотреть прямо в глаза. Он поворачивает голову Воскресенья из стороны в сторону, рассматривая добычу, и улыбается животной улыбкой. — Для шлюхи ты слишком красивый. Аж бесит. Авантюрин фыркает, и слюна шлёпается на лицо пташки. Воскресенье жмурится, стискивая зубы так, что кажется, эмаль треснет. Это происходит каждый раз. Каждый чёртов раз, когда этот ублюдок переступает порог. Он делает это. Слюна течёт от переносицы вниз, к губам, и хочется умереть. — Мммм.!.. Мучитель испытывал удовольствие от каждого мгновения. Власть над беззащитным пьянила сильнее любого наркотика. Пташка в ловушке — не убежит, не спрячется. Осознание того что ты можешь сделать с ним что захочешь — заставляла член набухать. Когда-то Авантюрин и сам был таким. Слабым и беззащитным. Жалким рабом, над которым издевались, которого били, наказывали, насиловали. Тогда мир смотрел на него сверху вниз. Он потерял семьи и казалось — лучше не будет. Но теперь всё изменилось. Теперь он на вершине пищевой цепи — и он собирается отыграться за каждую секунду унижения — Помнишь нашу первую встречу? — Голос сочился ядом. — Ещё на пенаконии . Я каждый день вспоминаю. Ты так изменился. Уже не такой наглый как раньше? ~… Авантюрин оскалится, можно было подумать что улыбка никогда не сходила с его лица. Это месть. А месть это блюдо поддающееся холодным. Он каждый день напоминает Сандею это. …— Ты каждый день говоришь мне это. Я сожалею. Беловолосый хрипит и скрипит зубами. А Павлин молчит. Вдруг его рука медленно ползет вниз, от подбородка к горлу. Пальцы смыкаются, сдавливая чужой кадык. Он скалится, словно животное, чувствуя, как под ладонью бьется чужой пульс. Наблюдает за сменой эмоций на лице Воскресенья и облизывается. Воскресенье хрипит жалко и сдавленно, не в силах вдохнуть. Пальцы Авантюрина сжимают горло все сильнее, будто не боясь убить, перекрывая последние вздохи воздуха. Эта мысль пугает Воскресенья и одновременно успокаивает. Что, если однажды Павлин перестанет сдерживаться? Просто сожмет пальцы сильнее, пережмет горло до хруста — и все. Оставит здесь, на холодном полу, гнить, и никто не найдет. Разве не этого он заслужил? За то, что сделал с Пенаконией. За свой поступок. За ту боль, что причинил другим. Быть убитым в клетке, как жалкая пташка, — разве не достойное наказание? Никто не узнает. Даже она. Робин. Его милая сестра. Перед ней Воскресенье испытывал самую острую вину. Она даже не узнает, мертв он или жив. Будет ли скучать? Или выдохнет с облегчением, что проблемный брат наконец исчез из ее жизни? Воскресенье закрывает глаза. Хотелось бы ему больше не терпеть собственные мысли. Нести бремя вины было самым тяжелым тут. Крылья дрожат мелкой дрожью, инстинктивно закрывая часть лица, словно это может спасти. Лицо стремительно бледнеет, губы трясутся, синея на глазах. Он задыхается. Перед глазами плывут темные пятна. И без того маленькое помещение начинает казаться еще меньше. Авантюрин смотрит на это с хищным, садистским оскалом, губы растянуты в довольной ухмылке, глаза горят, щурясь и смотря в душу. От этого взгляда Воскресенья всегда бросает в холодный пот. По спине бегут мурашки, кожа покрывается липкой испариной, даже сквозь удушье тело реагирует на этот жуткий, жестокий взгляд. Дрожащие руки сами тянутся к шее, к душащим пальцам, но сил нет даже коснуться. Его пальцы лишь скользят по чужой коже и бессильно опадают. — .Видишь что ты делаешь со мной? Ты сам напрашивается на это. — Павлин улыбается, испытывая удовольствие наблюдая за лицом жертвы. Он прижимается ближе потираясь своим набухшим пахом об колено товарища. Он тихо стонет про себя, все ещё сжимая шею. — Кхм… О-Отпусти!..— — Ууууу Атпусти! ~ Авантюрин насмехательски передразнивает просьбу пташки, медленно отпуская его горло, нехотя. Но прежде чем тот успевает сделать первый вздох, он впивается в его губы, голодно и по собственнически. Его язык грубо хозяйничает во рту Мученика, жадно исследуя каждый миллиметр. Мученик лишь мычит, пытаясь поймать ртом воздух. Авантюрин горит, его раздражает собственное возбуждение. Член предательски упирается, бесит, что Воскресенье, способен довести его до такого животного состояния. — …Мммхх… — Глухо стонет Воскресенье, воздуха все ещё категорически не хватает. Авантюрин потирается бедрами об тело Воскресенье, давая тому почувствовать собственное возбуждение. Всё это вызывает лишь отвращение, которое невыносимо давит на психику. Чужой горячий язык во рту, навязчивое присутствие чужого тела это все ему противно. Но он не может уйти. Это его наказание и он заслужил это. — Чувствуешь это? Это то как ты на меня влияешь… Тупая ты сука. Рука Авантюрина спускается к паху Воскресенья и сжимает его. Он наваливается всем телом, вдалбливая его в стену, лишая воздуха и возможности пошевелиться. Воскресенье лишь принимает это. — .Ахг…!.. — Всхлипывает жалко пташка, —Тебе нравится? Какой же ты жалкий. Словно шлюха. Стонешь от прикосновений своего же насильника. — Авантюрин ухмыляется, как животное, оскалив губы. Чувство власти — он обожал это. — Хочешь я отрежу твои крылья? Воскресенье молчит. — Отвечай мне. Или ты сомневаешься во мне? Думаешь я блефую?! — Выплескивает тот, глаза горят безумным огнем. Воскресенье сжимается, закрывая глаза крыльями. — …Я.Н-нет… Не отрезай. — Авантюрин раздраженно хватает перевязаное крыло пташки и сжимает его. По телу воскресенье проходит адская боль —… Агхх!.. П-Прекрати!.. .....Воскресенье смотрит вниз, боясь смотреть своему мучителю в глаза. За все нахождение здесь его совсем запугали. От прошлой нахальной птицы — осталась лишь тень. Воскресенье видел себя словно со стороны — и ему становилось физически плохо. Отвращение подкатывало к горлу. Он пал. Пал так низко. Ему хотелось рыдать от жалости к самому себе. Но он это заслужил. Каждая секунда этой боли лишь малая часть того, что он должен был получить сполна. Авантюрин имеет право. Абсолютное, неоспоримое право делать с ним всё, что пожелает. Кто он такой, чтобы винить своего мученика? Он вообще потерял право на осуждение в тот момент, когда предал Пенаконию. Винить Авантюрина? Это было бы проявлением эгоизма. Павлин наконец-то перестает мучить крыло и переходит к самому важному — сексу. Он поглаживает свой член через ткань. — Раздвинь ноги. Командует Авантюрин, зная что Воскресенье даже не будет спорить. Так и происходит. Мученик послушно раздвигает ноги, даже не думая перечить. Он уже предчувствует ощущение знакомой боли. Пятки упираются в холодный пол. Авантюрин не заставляет ждать. Он перехватывает член, налитый до предела, и без разрядки, без намека на нежность вгоняет головку в стиснутый вход. Воскресенье всхлипывает и прикусывает губы до крови. Глаза слезятся сами, будто по команде. —… Столько трахали, а ты все ещё тугой. Раздраженно бормочит Авантюрин прижимается вплотную, входя в него без предупреждения. Толчки жёсткие и быстрые, не жалея пташку. Он разрывает плоть изнутри, оставляя за собой кровавый след. Воскресенье всхлипывает, слёзы предательски текут по щеке. Авантюрин оттягивает волосы сильнее, заставляя выгнуться, и прижимается губами к уху. — Интересно… Что бы сказала Робин, увидев тебя таким?..~ Мурлычит тот, наблюдая за лицом воскресенья. —… Р-Робин!…Чт-что с ней?.. Воскресенье распахнул глаза. Авантюрин тут же это заметил. Садистская ухмылка оскалила его губы, и он начал вбиваться глубже, с наслаждением входя в податливое тело. Интересно, что бы сказала сестра, увидев его сейчас? Такая чистая, милая, всегда поддерживающая брата. Она бы отвернулась. Назвала бы шлюхой, которая готова отдаться кому угодно, опустившись на самое дно. Воскресенье зажмурился, но слёзы всё равно катились по щекам. Она права. Он именно такой. И это расплата за его грехи. — Оу… А это у нас что такое? ~ Его плоть предательски затвердела. Авантюрин оскалился, сжал член Воскресенья в ладони и начал поглаживать в такт своим толчкам. Воскресенье ненавидел себя за эту реакцию. — Ахх!.. — выдохнул он, пряча пылающее от стыда лицо в своих крыльях. — Неужели возбудился, когда я заговорил о сестре? Дрочишь на неё, да? Воскресенье лишь затряс головой, изо всех сил сдерживая стоны. — Да шучу я, — усмехнулся Авантюрин. Толчки не прекращались. Плоть горела, разрываемая с каждым вторжением. Воскресенье понимал, что к утру тело будет в сплошных синяках, если он вообще доживёт. Что будет, когда он надоест павлину? Убьёт? Это было бы милосердием, которого он не заслуживал. Лёгкая смерть это слишком просто. Он должен страдать за всё. За свои грехи. Авантюрин тяжело дышал, приближаясь к финалу. Движения стали грубыми, рваными. Член Воскресенья, истекающий смазкой, по-прежнему стоял, заставляя его презирать своё тело. Авантюрин прав. Он шлюха. — Кончай, — прохрипел павлин. И Воскресенье, послушно, с унизительным стоном излился себе на живот и в чужую руку. — Мерзость… — хохотнул Авантюрин. — Как такой урод вообще был лидером на Пенаконии? Воскресенье молчал, лишь тяжело дышал, дрожа от слабости в коленях. Авантюрин двигался всё медленнее, но глубже. Он поднёс испачканную ладонь к губам пташки, и тот, по заученному ритуалу, послушно всё облизал. Авантюрин довольно улыбнулся, сделал ещё несколько ленивых, глубоких толчков, а затем вонзился со всей силой, со стоном изливаясь внутрь. Его тело сотряслось, мокрая от пота рубашка прилипла к спине. Он тяжело навалился сверху, и в тишине осталось лишь их прерывистое дыхание. Авантюрин не торопится выходить. Остаётся внутри, тяжело дыша, прижимаясь всем весом. Больно. Воскресенье уже не реагирует, только тихо, поверхностно сопит через приоткрытые губы. Тело ноет целиком: от шеи, стянутой ошейником, до разорванных мышц бёдер. Внизу всё мокрое и липкое. Смесь крови и спермы медленно стекает по внутренней стороне бедра, оставляя след на грязном полу. Он давно привык к этому ощущению. К тому, как внутри всё пульсирует и саднит. Проходит несколько минут. Наконец Авантюрин издаёт низкий, удовлетворённый выдох и начинает медленно, почти демонстративно выходить. Когда головка выходит полностью, раздаётся тихий, влажный звук и тут же по промежности тёплой струйкой вытекает новая порция крови и спермы. — Упс… — тянет Авантюрин с ленивой, почти ласковой насмешкой. — Кажется, я опять тебя разорвал. В голосе нет ни капли сожаления. Наоборот, казалось что он гордится. Воскресенье не отвечает. Он сидит в той же позе, в которую его поставили. Его колени широко разведены и пятки упираются в холодный пол, спина прижата к стене. Голова чуть наклонена вперёд, длинные пряди слипшихся от пота волос падают на лицо, закрывая глаза. Всё-таки в этом было что-то хорошее. Ощущение, что ты кому-то нужен, что ты вообще на что-то годен. Визиты Авантюрина стали для Воскресенья единственным источником дофамина. — Я пошел. Говорит Авантюрин, вставая и застегивая ширинку. Воскресенье притупленным взглядом смотрит как Авантюрин уходит. Вдруг кое что всплывает в его голове.Еда. Авантюрин в прошлый раз обещал принести еды. Пташка настолько погряз в дофамине и ненависти к себе, что совсем забыл о голоде. — Н-но… Еда… Ты обещал!.. Слова даются с трудом, хрипом вырываясь из груди. Воскресенье смотрит снизу вверх, его глаза огромные, влажные, полные такой жалкой надежды, что даже смотреть больно. Живот урчит, сводя голодной судорогой, напоминая, что кормили его в последний раз неизвестно когда. Пташка просит и унижается. Потому что выбора нет. — Мм? ~ Не припомню чтобы такое говорил. Издевательски мурлычит Авантюрин, наблюдая с удовольствием как меняется лицо воскресенье. Павлин облизывается, он обожает блять это лицо. — Тебе может приснилось?.. . Тц… Ладно… Накормлю тебя~ Авантюрин оскаливается, словно животное. В его глазах мелькает хищный блеск. Он явно что-то задумал. Внезапно его руки ложатся на плечи Воскресенья и сжимают до хруста.Тут же резко приподнимает пташку и роняет обратно. — Сядь поудобнее…~ — Он мурлычит, растягивая слова. Воскресенье послушно опускается на колени. Теперь его лицо оказывается прямо напротив паха Павлина. В широко распахнутых глазах всё ещё дрожит детская, почти наивная надежда на еду. — Открой ротик. И закрой глазки. Пташка конечно же выполняет. Веки опускаются, губы приоткрываются. Через секунду слышится характерный звук расстёгиваемой молнии, а затем… — А-а-а!.. Тёплая струя ударяет по лбу, медленно стекает по щекам и попадает прямо в открытый рот. Вкус резкий, солоноватый, до тошноты знакомый. Это моча. Воскресенье не закрывает рот, как ему и было велено. Стыд обжигает сильнее любой боли. Его снова унизили самым грязным способом. И самое ужасное что он поверил в это. Как ребенок. — Вкусно, да? Нравится? ~ — Авантюрин улыбается, наслаждаясь каждой секундой. — Хороший мальчик… Такой послушный… Мурлычет он почти нежно, продолжая поливать лицо и открытый рот пташки тёплой струёй, не торопясь останавливаться. Воскресенье захлёстывает тошнота. Тёплая моча уже просочилась в пустой, голодный желудок, и теперь он яростно протестует из-за резкого приема «пищи», и из-за осознания того что это моча. Жидкость обволакивает язык, стекает по горлу, каждый вынужденный глоток усиливает ужас. Голод, выжигающий изнутри, только усугубляет всё. Пустой желудок принимает эту мерзость слишком жадно. Вдруг глаза распахиваются от ужаса. Тело сгибается пополам, плечи трясутся. Из горла вырывается резкий рвотный спазм. Он блюёт, прямо на пол. Желудок выплескивает всё, вместе с желчью и слюной. Каждый позыв приносит новую волну тошноты. Струя резко обрывается. В следующую секунду сверху обрушивается тяжёлый удар. Ладонь Авантюрина с размаху врезается в затылок, пальцы мгновенно впиваются в мокрые от пота и слюны волосы, сжимают их жёстким кулаком. Голова с размаху прижимается к полу, прямо в тёплую, кислую лужу только что извергнутой рвоты. Щека и губы вдавливаются в липкую, горячую жижу. Запах желчи, желудочного сока и остатков той самой мерзости заполняет ноздри, лезет в рот, пропитывает кожу. Лужа размазывается по лицу, волосы слипаются, мелкие капли стекают по вискам и шее. Тело инстинктивно дёргается, но хватка железная. — Тупая тварь… — голос Авантюрина сочится ядом, низкий, дрожащий от едва сдерживаемой злости. — Ты даже самый лёгкий приказ выполнить не в состоянии? Я уже почти поверил, что могу тебя хоть немного похвалить… А ты — ни на что не годен. Даже на это. Даже в роли шлюхи ты — полное ничтожество. Он не отпускает. Пальцы ещё сильнее стискивают волосы у корней, прижимая голову так, будто хочет втереть её в пол навсегда. Дыхание Авантюрина учащённое, раздражённое. Его трясёт от ярости. — П-прости!.. Прости… Я.я все уберу . Авантюрин. п-пожалуйста! — по щекам начинают течь слезы. Авантюрин больше не ухмыляется. Улыбка исчезла, сменившись чем-то холодным. Глаза сузились, в них больше нет того же возбуждения, лишь едкая злость. Он всё той же мёртвой хваткой сжимает волосы на затылке, рывком поднимает пташку с пола. Тело Воскресенья болтается в воздухе секунду и Авантюрин с размаху всаживает носок ботинка ему прямо в солнечное сплетение. Острая боль проходит по слабому телу пташки. Колени подламываются мгновенно. Воскресенье давится собственными всхлипами и слезами. Крылья дрожа раскрываются и обхватывают лицо. Перья мелко трясутся, несколько из них отлетают от резкого движения. — П-прошу тебя… — голос срывается надломленный хрип, — не з-злись… Он сжимается в комок, как будто пытаясь спрятаться. Дыхание рвется. Авантюрин молчит. Просто смотрит сверху вниз, тяжело дыша сквозь зубы. Без капли жалости, даже без удовольствия, он просто в бешенстве. Потом он отпускает волос, резко и без предупреждения. Голова Пташки падает вперёд, подбородок ударяется о собственное колено. В глазах темнет, а звуки приглушаются. Его зрачки расширяются от шока и нехватки кислорода. Он ещё пытается что-то сказать, возможно попросить прощения, но губы лишь беззвучно дрожат. Крылья медленно опускаются, обнажая бледное, перепачканное слезами и грязью лицо. Последний слабый всхлип и тишина. Тело Воскресенья обмякает. Щека шлёпается в лужу на полу. Глаза закатываются, веки дрожат и закрываются. Дыхание становится поверхностным, почти неслышным. Авантюрин стоит над ним ещё несколько секунд, тяжело дыша. Потом тихо, почти шёпотом. — Спокойной ночи Воскресенье.

Воскресенье потерял сознание. Авантюрин уходит, оставив его на полу. Завтра он вернётся.