Что-то милое

      Солнечные лучи с интересом заглядывали сквозь большие панорамные окна, освещая выглядящую минималистично гостиную, скользя бликами по белой ткани дивана и книжным полкам, поднимая с них тонкий слой пыли, вынуждая крохотные частицы кружиться в воздухе, оседая на пол и прочие поверхности, которым не посчастливилось оказаться рядом. Громкий детский смех раздался со второго этажа дома, после чего по лестнице вниз сбежал ребёнок, спрыгивая с двух последних ступеней, и, неловко приземлившись, едва не спотыкаясь, подбежал к входной двери, с нетерпением переминаясь возле неё и глядя на деревянную поверхность с таким неописуемым восторгом и нетерпением, с каким только может юное создание. Негромкий рёв мотора машины затих, а последующий за ним глухой хлопок сменился шелестящими по зелёной траве шагами, постепенно приближающимися к дому.        Стоило входной двери распахнуться, мальчик тут же бросился вперёд, налетая на другого человека и обнимая его, начиная с захлёбывающимся восторгом пищать: «Дядя Линч! Дядя Линч!». Названный даже вздрогнул от неожиданности, пошатнувшись, но тут же мягко улыбнулся, опуская ладонь на пушистые волосы своего племянника Лукаса и нежно их растрёпывая. Мальчик, ещё немного подавив на барабанные перепонки своего дяди, схватил его за руку и упорно начал тащить за собой в дом, радостно щебеча о своём недавнем приключении в лесу и о некоем заброшенном здании, состоящем из запутанных коридоров, находящемся недалеко отсюда, а также жаловался на то, что мама больше не отпускает его гулять. Егор не мог не сдержать нежной снисходительной улыбки, которая самопроизвольно появлялась на сухих, покусанных от стресса губах каждый раз, когда рядом появлялся его племянник.        — Твоя мама волнуется за тебя, Лукас. — вновь растрепав пушистые волосы, пробормотал Линч, выпутываясь из некрепкой хватки ребёнка и проходя на кухню, приветливо кивая своей сестре Лили. — Давай ты больше не будешь ходить в лес один, хорошо? Вдруг там... Вдруг там водятся волки?       — Да нет там волков, дядя Линч... — с некой задумчивостью протянул мальчик, однако тут же воодушевился, запрыгивая на стул и смотря на журналиста своими горящими сквозь линзы очков голубыми глазами. — А! А ещё я видел в том здании матрас и такую грязную белую одежду с рем—       — Он мне уже все уши с этим матрасом прожужжал! — несколько недовольно и устало произнесла Лили, выключая плиту и закрывая сковороду, источающую аппетитный аромат фунчозы с курицей, крышкой и резко, с шуршащим лязгом, убирая пятый нож в стойку для ножей. — Лукас, там не было никакого матраса. Просто заброшенное здание, и всё.       — Но он был там! — недовольно воскликнул мальчик, скрещивая руки на груди и несколько хмурясь, надувая губы. — Я не знаю, куда он делся...       Линч растерянно моргнул, переводя взгляд на свою сестру и недоумённо изгибая бровь, однако тут же столкнулся с усталым взмахом руки и тихим выдохом. Лукас слез со стула и вновь пошёл наверх, чтобы взять с собой камеру, подаренную ему Линчем на день рождения, в то время как взрослые остались на первом этаже.        — Тебе точно будет не сложно присмотреть за ним? — спросила девушка, проходя мимо своего брата, и, взяв свою сумочку, вышла на улицу, оставляя дверь открытой и идя к машине.        — Вовсе нет. Я только рад. — двигаясь вслед за Лили, произнёс зеленоглазый парень, наблюдая, как его сестра открывает заднюю дверь его машины и закидывает свои вещи туда. — Так... Что за история с матрасом?       Раздражённое закатывание чистых бледно-голубых глаз к такому же лазурному небу и вымученный выдох были ему ответом. Егор издал тихий смешок, протягивая своей сестре ключи от машины, которые она ловко поймала и начала вертеть в руках. Журналист прекрасно понимал всю степень её стресса, ведь у неё сегодня была достаточно важная выставка, на которую должны были приехать многие знакомые ей художники и прочие важные личности, имена которых он, пусть и слышал во время длинного ночного телефонного разговора, но не запомнил ни одного. Пожелав ей удачи и пообещав, что с Лукасом всё будет хорошо, Линч молчаливо наблюдал за тем, как его сестра выезжает на пустую проезжую часть и скрывается где-то вдали, а умиротворяющая тишина леса поглощает звук мотора и шелест шин по асфальту.       Прикрыв глубокие ярко-зелёные глаза, он стоял там, ощущая, как тёплый летний ветер ерошит его волосы и воротник коричневой куртки. Егору крайне редко удавалось расслабиться вот так: без постоянного стресса, напряжения и борьбы за свою жизнь, всё же работу он выбрал крайне нервную и травмирующую как физически, так и морально. Подумать только, если раньше у него не было страха перед темнотой, то теперь, если без предупреждения отключалось электричество, он судорожно хватался за любимую зажигалку или находящийся под рукой фонарик, вжимаясь спиной в стену, боясь, что на него сзади может что-то напасть, или страх перед тишиной, ведь... Ты никогда не знаешь, какой звук её прервёт. Или тот же лес.        Открыв глаза, окидывая взглядом множество деревьев, окружающих дом его сестры со всех сторон, Егор ощутил себя некомфортно. Многие его дела были связаны с лесом или существами, пришедшими оттуда — вендиго, йети, оборотень, призраки, маньяки и многие другие... Череду гнетущих мыслей прервал порыв ветра, всколыхнувший ветви деревьев и листву на них, на миг заполняя лес громким шелестом, но тут же всё вновь стихло, и на этот раз тишина была слишком тяжёлой. Щебет птиц заглох, как машина посреди пустынной дороги, насекомые более не издавали звуков, словно их разом что-то спугнуло, а облака с острыми когтями ползли по темнеющему небу к солнцу, проглатывая его и опуская на мир тусклую тень. Знакомое ощущение пронзило его голову, как выстрел из дробовика сумасшедшего фанатика пронзил и разнёс голову его друга Джона по всем стенам затхлого подвала несколько лет назад. Чей-то отчётливый взгляд сверлил его лицо, сдирая кожу, оставляя свисать её уродливыми скомканными лохмотьями, оголяя кости лицевого черепа, чтобы затем уничтожить и их, превратив всё лицо в кровавую кашу с растёкшимся по полу розово-красным мозгом, смешавшимся с кровью и превратившемся в нечто напоминающее разбитую банку малинового варенья, в котором осколками стекла будут выступать осколки его черепа. А затем он возьмёт один из кусков и засунет себе в рот, начиная жевать, жевать, жевать, жевать, истекая розовой пенистой слюной и кровью, испачкавшей белую эмаль зубов, а потом он проглотит это, и его грязные руки будут тянутся к нему, чтобы трогать снова и снова...        — Дядя Линч! — приближающийся из-за спины голос племянника заставил журналиста вздрогнуть и мгновенно обернуться, пытаясь вновь вдохнуть воздух и подавить это чувство отвращения, пресловутую тошноту, преследующую его постоянно с того момента, и выкинуть из головы навечно застывшую, словно фоновое изображение на мониторе, картину. — А давай прогуляемся до того здания?       Камера в руках племянника была выключена, но объектив смотрел в его сторону, впитывая в себя явно бледное, заметно осунувшееся и отдающее оттенками постоянной скорби лицо. Растягивая уголки губ в улыбке, мимолётно кивая, журналист опустил тёплую ладонь на голову Лукаса, ощущая под пальцами мягкие волосы и поверхность твёрдого черепа... Он не мог перестать его чувствовать. Никогда и ни с кем.        Вырвавшееся из цепких зубов пушистых облаков солнце яркими лучами начало пробиваться сквозь листву и кроны деревьев, пытаясь придать лесу светлый и приветливый вид, прямо-таки зазывающий на умиротворяющую прогулку. Линч медленно шёл рядом с Лукасом, который, включив камеру, что-то бормотал себе под нос, судя по тону и произносимым им словам пытаясь спародировать начало любого видеоролика своего дяди. Это было забавным зрелищем для журналиста, который, стоило мальчику навести на него камеру, скромно улыбнулся, махая рукой в объектив. Заброшенная постройка находилась не так уж и далеко от дома Лили, всего лишь полчаса ходьбы, и они уже стояли перед полуразрушенным каменным зданием, снаружи напоминающим большую коробку с ведущим внутрь тёмным длинным коридором. Лукас без промедлений шагнул внутрь, а поймавший пальцами пустоту вместо плеча своего племянника Егор поспешил следом, судорожно роясь в карманах куртки и ища родное ощущение холодной гладкой поверхности под пальцами.       — Лукас! Не уходи далеко. — твёрдый голос журналиста, наконец нашедшего в темноте ребёнка и взявшего его за руку, эхом отразился от давящих своей узостью стен, возвращаясь к нему с оттенком тонкой нотки страха. — Пожалуйста. Тут может быть опасно.       — Не переживай, дядя Линч. Я тут был уже три раза. — с некоей гордостью произнёс мальчик, поправляя съезжающие с носа очки и взирая на журналиста своими синими глазами, но тут же, спохватившись, несколько робко взмолился: — Ты только маме не рассказывай, пожалуйста... Она меня убьёт.       — Лукас... — устало выдохнул Егор, однако тут же поймал на себе этот детский, полный неоправданных страхов и боязни разочаровать своих родителей, наполненный мольбой взгляд, прямо как у него самого в детстве, и вернул своему тону привычную мягкость, появляющуюся непроизвольно при разговоре с племянником. — Я не скажу ей, не переживай. Твоя мама постоянно за тебя волнуется, как и за меня. Она не хочет, чтобы ты пострадал, понимаешь?        Грустный вздох и скомканный кивок головой заставили Линча замолчать и виновато отвести взгляд в сторону. Он не знал, как правильно поговорить с Лукасом, чтобы не обидеть его, не задеть и не позволить столкнуться с жестокой реальностью, в которой они все живут. Ему хотелось очень многое сказать: и о том, что его работа, пусть и наполнена постоянными приключениями и адреналином, но была невероятно опасна. Хотелось сказать, что он мог умереть множество раз, но ему везло, постоянно везло. Журналист мог бы рассказать своему племяннику о той горе трупов, смешивающей в себе как не спасённых, так и убитых им самолично, что лежала за его плечами и источала из себя зловонный запах, наполняющий одинокими вечерами ноздри мерзким гнилостным ароматом, а глаза слезами. Но он не стал. Он не хотел видеть то, как ломаются мечты и надежды родного ему человека. Возможно, он расскажет, но потом. В будущем. 

Оно же у них есть?

      — Мы пришли! — вновь радостный, восторженный голос его племянника раздался в пустом здании, пока мальчик вновь включал камеру и направлял её объектив на пол. — Он лежал тут.       Линч подошёл ближе, рассматривая грязный пол и действительно подмечая, что конкретно этот участок, куда указывал Лукас, отличался некой сравнительно меньшей загрязнённостью. Задумчивый взгляд зелёных глаз скользнул дальше по полу, подмечая едва заметные в темноте следы волочения дальше, вглубь здания. Освещая пол зажигалкой, присев на корточки, журналист пристально всматривался в эти следы, краем глаза замечая, что его племянник занят ровно тем же, пытаясь проследить за его взглядом и найти что-то интересное.       — О! А я их и не заметил в прошлый раз. — И прежде, чем последнее слово успевает слететь с его губ, Лукас уже ныряет в темноту, подсвечивая себе дорогу камерой и скрываясь за поворотом.       Вскочив на ноги, едва не бегом, журналист идёт следом, вновь окрикивая племянника и нервно оглядываясь. Что-то сдавливало его горло. Ему казалось, что сейчас, стоит зайти за поворот, Лукаса там не будет. И тут его тоже не будет. Его уже нигде не будет. Линчу решительно не нравилась окружающая их тишина и темнота, а также эти стены, которые, казалось, вот-вот сомкнутся вокруг них, сдавив в кровавое месиво на полу и не оставив ничего. Выйдя из-за поворота, пытаясь подавить звук гулко бьющего сердца в ушах и панику, скребущуюся внизу горла, зеленоглазый подошёл ближе к ребёнку, рассматривающему что-то на полу. Выглянув из-за его плеча, Егор обнаружил горку пепла с виднеющимися в ней металлическими застёжками от ремней и пусть практически сгоревшими, но всё ещё видимыми кусками белой ткани, превратившейся в серо-чёрный пепел. Окинув комнату, где они оказались, беглым взглядом, журналист прошёл дальше, следуя за следами волочения по полу, обнаруживая матрас, спрятанный в большом отверстии в полу и сверху прикрытый гнилыми, мокрыми и покрытыми мхом досками. Выглядело всё так, словно кто-то пытался скрыть следы своего присутствия в этом месте. Взгляд зеленых глаз скользнул к племяннику, что продолжал с интересом рассматривать гору пепла, раскидывая его палочкой в сторону и, случайно, обнаруживая нечто, напоминающее маленький металлический бейджик с вырезанными на нём буквами «VIP», о чём тут же радостно огласил на всё здание, с очевидным ожиданием похвалы во взгляде смотря на своего дядю. Мягкая улыбка послужила ему ответом.       Вернувшись домой, Егор тут же выгнал Лукаса в ванну, пристально следя за тем, чтобы тот вымыл руки с мылом несколько раз, после чего проделал те же самые действия. Невероятно сложно было для Линча уговорить своего племянника оставить тот металлический значок в этой куче пепла, но всё же у него это вышло, а значит, всё было в порядке. Накормив Лукаса и позвонив его матери, которая задала сотню вопросов уже сбившемуся и запутавшемуся Егору, она поспешно положила трубку, отвлекаясь на подошедших к ней художников, а журналист повёл своего племянника на второй этаж, укладывая в кровать и спускаясь вниз, проверяя двери и вновь закрывая их на замок, он сел на белый диван и включил телевизор. Большое панорамное окно, располагающееся слева от него, выходящее на дорогу и расположившийся за ней лес, нервировали зеленоглазого. Парень не мог сосредоточиться на фильме, постоянно кидая взгляд вбок, выискивая что-то в ночной тьме или убеждаясь в том, что там ничего нет. Непонятное чувство тревоги сжалось в его груди, как пружина, которая была готова вот-вот распрямиться, скакнув вверх и скользнув по пищеводу, разрывая его в кровь, выскочить в ротовую полость, выбивая собой все зубы и высвобождаясь, оставляя его захлёбываться льющейся в дыхательные пути или желудок кровью.       Выключив телевизор и откинувшись на спинку дивана, Егор с удивлением обнаружил, что была уже полночь. Ощущая, как его брови ползут вниз, он всерьёз задумался, а не стоило ли ему обратиться к специалисту? В последние года его начали беспокоить эти странные провалы, когда он просто выпадал из пространства и времени, полностью погруженный в ужасающие кровавые сцены с его участием, разворачивающиеся внутри его головы и воспроизводимые сознанием перед глазами. Несомненно, он прекрасно понимал причину этого — нервная работа, хроническая усталость, постоянный стресс, невротический синдром... Хотя кого он пытался обмануть? От себя не убежишь, а от воспоминаний уж тем более. Сцена смерти его друга стала постоянным явлением в кошмарах и этих странных выпадениях из реальности. Линчу казалось, что его глаза и сознание в тот момент превратились в профессиональную камеру, улавливающую даже малейшие частички пыли в воздухе и фиксирующую каждые миллисекундные движения — настолько отчётливо он помнил тот момент.       Бордовая кофта в клетку окропилась алыми и багровыми каплями крови, мелкой росой осевшими на ней, а серые джинсы начали впитывать её в себя, окрашиваясь в красно-розовый цвет, словно этот рыжеволосый мужчина упал, разодрав себе ноги. Чёрный ствол восьмизарядного дробовика в его руках был крепко сжат, пока недрогнувший палец вновь нажимал на спусковой крючок, заполняя узкое светлое пространство грохотом, сравнимым в тот момент с выстрелом из пушки. В воздух взмыли круглые блестящие в свете лампы сферы, напоминающие зёрна свежего граната, в ту секунду как кожура, представляющая собой сейчас лишь пустую оболочку дорогого сердцу журналиста писателя, упала назад, стекая вниз по стенке и заваливаясь на бок, навечно застывая в этой безвольной покорной позе. Звуки словно запаздывали, и глухой стук упавшего тела раздался лишь через несколько секунд, но в ушах Линча всё ещё стоял этот влажный хруст, когда голова Джона исчезла в облаке кровавых брызг, с последующим за ним скользким шлепком от упавшего на пол куска размозжённого мозга. Багровая лужа собиралась под остатками головы писателя, вытекая за её пределы и смешиваясь с алыми кусками, стекающими из внутренней части лица, покрывая собой оставшиеся лоскуты кожи лица, полностью смазывая последние узнаваемые черты. Осознание потери было ужасающим: больше не будет их совместных дружеских встреч, вечеров и приключений, никто не разбудит его посреди ночи, чтобы зачитать очередную страничку из пишущегося романа, и он больше никогда не увидит этот весёлый, несколько прищуренный взгляд серых глаз сквозь линзы округлых очков. Сейчас сквозь них смотрели тёмные, весело прищуренные, наполненные безумием глаза.        Проснувшись в холодном поту, озираясь вокруг широко раскрытыми глазами и впиваясь взглядом в панорамное окно, выходящее на дорогу, Линч пытался вдохнуть. Пальцы цеплялись за кожу на шее, оттягивая её так, словно это был удушающий воротник, но эффекта не было, и воздух всё ещё отказывался поступать. Задержав дыхание, уперевшись руками в колени, журналист, наконец, смог испустить дрожащий выдох. Затем ещё один, и ещё. И он вновь дышал. Всё тело трясло, как при лихорадке, а руки и ноги онемели от холода, идущего изнутри его собственного тела. Парень был рад, что сон оборвался именно на этом моменте, вместо того чтобы пойти дальше и напомнить ему весь дальнейший ужас, который и так наплыл на него сегодня, когда он провожал Лили. Кстати об этом...       Шатающей походкой дойдя до кухни, Егор налил воду из фильтра в прозрачный стакан, выпивая практически всё, и, не помыв стакан, оставил его на столе. В этом доме ему было, в некоем роде, комфортно, по-крайней мере, он был не один. Окинув беглым взглядом кухню, всматриваясь в окружающий его интерьер, тонущий в синих оттенках, он скользил по столовым приборам, блестящим чистотой в лунном свете, по чистой стойке для ножей, в которой торчало четыре ножа, по скромно выглядывающим тарелкам из посудомоечной машины. Тут всё было идеально... Почти. Он понимал, что его сестра была большим любителем природы, а также художницей, но Линч всё равно не понимал её любви к панорамным окнам. Смотря сквозь стекло на улицу, видя комаров, что сидели на стёклах, парень перевёл взгляд на небо, смотря на медленно плывущую по безмятежному небу луну. Он был уверен, что если выйдет на улицу, то услышит стрекот сверчков, быть может, угуканье совы и мягкий шелест ветра в листве спящих деревьев. Ночная прогулка была тем самым, что всегда помогало ему выветрить из головы мысли о плохом сне, однако он не мог. Не сегодня. Взгляд скользнул к лестнице, ведущей на второй этаж, — ему бы не помешало проведать Лукаса. Вдруг тот не спит, а в телефоне сидит? На губах журналиста появилась дрогнувшая улыбка, когда он представил, как поднимается наверх и застаёт своего племянника за чтением очередных страшных историй или играми. Поднимаясь наверх, зеленоглазый мельком глянул на часы, замечая, что было уже два часа ночи.       Поднявшись вверх по деревянной лестнице, поглощающей его шаги, Егор шёл вперёд, проходя мимо комнаты своей сестры и двигаясь к двери в конце коридора. Он мог бы и не проверять его, но паранойя и беспокойство за близких не хотели его покидать, и он просто не смог бы уснуть вновь, не убедившись, что с ребёнком всё хорошо. Замерев возле двери, прислушиваясь, в ожидании услышать убавленный звук из какой-нибудь игры или иные посторонние звуки, Линч, мягко нажав на дверную ручку, заглянул в комнату, приоткрывая дверь. Рука резко соскользнула с дверной ручки, позволив ей выпрямиться с громким щелчком, а сама дверь с грохотом ударилась о стену, распахиваясь, пока журналист замер в дверном проёме, смотря широко раскрытыми глазами перед собой.       Белое постельное бельё Лукаса в темноте казалось чёрным от пятен крови, растёкшихся из ставшего крохотным тельца. Сжавшийся, пытающийся спрятаться от боли, он лежал на своей кровати в изрезанной, множество раз проткнутой на животе и груди пижаме, приобретавшей всё более тёмный оттенок по мере засыхания жидкости. Егор почувствовал, как его ноги подгибаются, а тело непроизвольно бросается вперёд, и вот уже через миг он стоял на коленях возле кровати своего племянника, в панике прижимая пальцы к его сонной артерии, пытаясь найти пульс, но нашёл лишь слабое ощущение улетучивающегося из-под кончиков пальцев тепла, решившего, наконец, покинуть уже мёртвое тело. Руки журналиста скользнули к уродливым ранам с неровными краями, прикладывая к ним пропитавшееся кровью одеяло и простыни, словно пытаясь остановить кровь, которая уже давно перестала вытекать из хрупкого детского тела. Подняв взгляд, Линч столкнулся с безжизненной, погасшей синевой глаз Лукаса, смотрящего одновременно ему в лицо и куда-то сквозь, в самую душу. Расширившиеся зрачки, казалось, вот-вот поглотят радужку, навсегда отняв у мира эти прекрасные глаза, полные детской невинности и любви ко всему окружающему. Засохшие дорожки слёз превратились в тонкую корочку, шелушащуюся на бледных щеках.        В глазах внезапно защипало и помутнело, а затем что-то горячее обожгло его щёки, стекая вниз по лицу и скапливаясь на подбородке. Из горла вырвалось жалкое хрипение, обрывистыми рывками перетёкшее в задыхающиеся рыдания, рвущиеся из горла, царапающие нежные стенки слизистой оболочки и превращающиеся в отчаянный крик, звучащий лишь в его голове, но отчаянно ползущий наружу. Тело Линча содрогалось так, словно его били током, пропуская сквозь каждую клеточку тела мощнейший заряд. Сидя на коленях перед трупом своего племянника, лежащего на кровати, утыкаясь лицом в стягивающиеся коричневой коркой от крови простыни лицом, он рыдал, не в силах заставить себя подняться, позвать на помощь или позвонить хоть кому-то. 

Он не успел.

Он опоздал.

Он не спас его. Как и Джона.

      Он ведь тогда тоже не успел. Не успел выбраться из обрыва, куда его сумасшедший фанатик Элайджа заставил слететь их автомобиль. Промедлил с ответом, когда этот психопат выкрикивал свои угрозы и приходил во всё большее буйство от молчания и тишины. Задержался на миллисекунды, когда у него ещё был шанс остановить Элайджа от выстрела в Джона. Возможно, было бы лучше, если бы он задержался где-то в другом месте в момент их первой встречи с Джоном, ведь если бы они не встретились — писатель бы не умер так. И было бы в разы лучше, если бы он, Линч, задержался сегодня в пробке — Лили бы взяла своего сына с собой. Горло распирало изнутри огромным комом, перекрывающим дыхательные пути, мешающим даже сглотнуть, а слёзы не прекращали литься из глаз крупным градом, катящимся по щекам и падающим на простыни. Опираясь на кровать, поднимаясь на дрожащих и не держащих его ногах, Егор вновь уставился на мёртвое тело Лукаса, ощущая новый прилив слёз, которых словно стало вдвое больше.        Холодный ветер проник сквозь открытое настежь окно, вынося прочь из комнаты металлический запах крови, пока подрагивающие пальцы журналиста судорожно рылись в карманах коричневой куртки, ища телефон. В голове билась абсурдная мысль: «Быть может, скорая ещё сможет помочь?», но подсознательно он прекрасно понимал, что это было конечной точкой в ещё даже не начавшейся толком жизни его племянника. Боль в области затылка пришла с задержкой, пока ошеломление от звука удара ещё пыталось обработаться мозгом. Линч упал на пол, замечая, как телефон откатился в сторону, и, когда зеленоглазый хотел за ним потянуться, чья-то нога грубо оттолкнула предмет в сторону, откинув его к дальней стене. С трудом подняв взгляд вверх, агрессивно цепляясь за своё сознание кончиками пальцев, Егор с сжимающим сердце ужасом увидел знакомые отблески в стёклах круглых очков, которые некогда носил его друг Джон, и смотрящие сквозь линзы тёмные, с застывшим мёртвым взглядом по центру, наполненные обжигающим безумием глаза.