Гипотеза истинных чувств

Рацио всегда больше импанировали машины, нежели живые люди, поэтому совсем не удивительно, что из всех гениев он спелся именно со Скрюллумом. Он умный, вежливый и по-своему забавный, когда пытается рационализировать то, что рационализации не поддаётся. Док замечает, как тот следит за ним, анализирует поведение и старается чуть больше узнать о человеческих эмоциях. Получается этакий обмен: Скрюллум позволяет копаться в его Виртуальной Вселенной, а Веритас — у себя в голове. Ему такое не свойственно, но иногда механический гений задаёт настолько по-детски наивные вопросы, что у Рацио к нему просыпается особое чувство, как при виде слепых котят в коробке. — Я заметил, что вам нравится читать, но вы предпочитаете бумажные книги электронным. Логика: Было бы целесообразнее использовать планшет или любой другой гаджет для получения информации. — Доктор отрывает свой взгляд от букв и заинтересовано смотрит на Скрюллума, ожидая вопрос. — Почему вы пользуетесь бумажными носителями? Такая очевидная для человека вещь, о которой многие даже не задумываются, неорганическому созданию кажется крайне нелогичной. Одна рука Веритаса подпирает щёку, а другая держит страницы книги в раскрытом положении. — Начнём с того, что для работы, в частности для научных исследований, я использую цифровые хранилища данных. Большинство современных статей даже не имеет физического варианта. А это, — он захлопывает книжку, демонстрируя гению её название, — всего лишь хобби, приятное времяпрепровождение. Иногда мне просто нравится ощущать вес тех знаний, которые я получаю. В буквальном смысле. Я переворачиваю страницы, беру в руки карандаш и в какой-то степени чувствую власть над текстом. Как будто теперь буквы имеют больше смысла, чем когда они просто набор нулей и единиц. — Это заявление лишено логики. — Разве? — Скрюллум присаживается за стол напротив Рацио, а его зрительные датчики немного тускнеют. — В таком случае, зачем вам физическая, гуманоидноподобная оболочка? Вы же буквально можете существовать без неё. — Могу. Но будучи в таком виде мне проще коммуницировать с органическими формами жизни. — Верно. А так, — он стучит по корешку книги, — мне проще остаться наедине со своими мыслями. Глаза не устают от яркого света, не мешают всплывающие уведомления и мне не нужно беспокоиться о заряде батареи. Но вероятно вас и эти аргументы не впечатлили, поэтому остановимся на банальном: «мне так нравится». Собеседник молчит. Диафрагма на глазных диодах сужается, а потом возвращается в норму: он обдумывает ответ. — «Кладбище домашних животных». — Скрюллум зачитывает название с обложки, — Вам нравятся ужасы? — Нет, скорее я их терпеть не могу. — Рацио морщится и крутит небольшой томик в руках. — Но это не моя книга, мне её дали почитать. — Логика: Зачем читать то, что не нравится? — Это… — Действительно хороший вопрос, но честный ответ Скрюллуму знать не обязательно, поэтому Веритас пожимает плечами. — Это долгая история. — А кто дал вам эту книгу? — Авантюрин. Отдел стратегических инвестиций КММ, вы скорее всего не знакомы, он тот ещё- — Вам нравится Авантюрин? Рацио застывает с открытым ртом, первые секунды не веря, что действительно услышал то, что услышал. Как подло, Скрюллум, как подло. Нельзя задавать такие вопросы неподготовленной публике. Потому что ему абсолютно точно не нравится Авантюрин, но когда тот говорит о своей любви к ужастикам, Веритас проглатывает всю его домашнюю коллекцию Стивена Кинга за неделю. Разумеется, ему не нравится Авантюрин, но он читает каждую его корявую заметку на полях страниц. Да, ему никоим образом не может нравится Авантюрин, но он готов обсуждать с ним прочитанное часами, просто потому что это «опыт» или «обмен мнением», но никак не «мне нравится Авантюрин». Рацио глупо моргает пару раз, а потом берёт всю волю в кулак и собирается съехать с темы. — Я бы описал его как весьма безрассудного, но эффективного сотрудника- — Я имел ввиду личную симпатию, а не его профессиональные навыки. Скрюллум, идиотская ты железяка, Рацио тебе верил, а ты ему — нож в спину. И как только этим зелёным лампочкам не стыдно ему в глаза смотреть. Доктор отводит взгляд и сглатывает, судорожно придумывая, что бы такое ответить… — Нет. — Вам не нравится литература с жанром «ужасы», но вы уже на середине книги. Логика: Скорее всего вы хотите обсудить интересы того, кто одолжил вам эту книгу, потому что вам небезразличен этот человек. Вывод: Вам нравится Авантюрин. У Рацио нет желания продолжать этот диалог, поэтому он собирается с гордо поднятой головой сбежать от него, чтобы Скрюллум, своими подлыми цифровыми ручонками, не лез туда, куда даже док лезть боится. Эта ситуация до смешного нелепая. — Мне нужно подумать. Учёный резко поднимается и также внезапно уходит, кинув через плечо сухое «до скорого». Скрюллум в замешательстве: такое развитие событий не предполагалось вовсе. Данное поведение не свойственно доктору Рацио, которого он знает. Может, он сделал неправильные выводы? Или коллега всё-таки неправильно его понял? В таком случае, он хочет исключить недопонимание между ними и помочь доктору с размышлениями.

***

— Подождите… что? — Я прошу вас протестировать новую Виртуальную Вселенную. — Это я и с первого раза услышал, меня немного другое смущает. — Рацио закрывает глаза, хмурится, ставит одну руку на пояс, а другой трёт лоб. — Вы решили понизить меня в должности? С разработчика до тестировщика? — О, нет, что вы, как раз наоборот. — Скрюллум заводит руки за спину и поворачивается лицом к конструкции, напоминающей предыдущую версию Расходящейся Вселенной: он настолько заморочился, что даже маяк новый сконструировал. — Это мой пробный индивидуальный проект, в котором я сместил вектор изучения с глобального масштаба, то есть всей Вселенной, до выборочных планет. Я поставил себе цель воссоздать всё максимально точно и правдоподобно. Возможно, эта симуляция напомнит вам Мир грёз Пенаконии, за исключением того, что окружающие разумные существа лишь проекции, следующие своему алгоритму. Но в любом случае, всё должно выглядеть на порядок «живее», по сравнению с предыдущими версиями, если так можно выразиться. Логика: Вы — идеальный кандидат на роль первого пользователя, так как у вас достаточно опыта и знаний, касающихся Виртуальной Вселенной. Я бы хотел услышать ваше независимое мнение со стороны. Веритас меняется в лице, но всё ещё не до конца верит словам гения: чует подвох. С другой стороны, а умеет ли Скрюллум врать? А даже если и да, но какой в этом смысл? — Вот значит как. — Док переводит взгляд на светящееся устройство. — Хорошо, я готов исполнить вашу просьбу, но для начала хотел бы ознакомиться с информацией о планете, куда вы собираетесь меня отправить. Покажите мне краткую сводку. — Нет. — Нет? Ох, не нравится ему, куда всё идёт… — Не сочтите за грубость, доктор Рацио, но первое впечатление очень важно, поэтому я бы не хотел испортить его собственными отчётами. — Ваше право, но тогда хотя бы скажите мне название планеты. Глазные диоды несколько секунд слабо мигают, а между двумя учёными повисает молчание. Веритас скрещивает руки на груди и щурится. — Господин Скрюллум, я начинаю подозревать что-то неладное. К чему такая скрытность? Вы задумали избавиться от меня, превратив мой мозг в кашу? Его механический вздох ощущается слишком живым. — И в мыслях не было. Всё абсолютно безопасно. — И вы проигнорировали предыдущий вопрос. — Поверьте, вам не о чём беспокоиться. Эксперимент подразумевает неосведомлённость пользователя, в целях получения информации о понятности и интуитивности процесса прохождения симуляции, поэтому я не могу посвятить вас в детали. — О, значит мне не показалось, я всё-таки подопытная крыса. — Скрюллум склоняет голову, словно извиняясь: даже отрицать не стал. Как интересно. — Однажды вы сказали, что учёному проще подвергнуть что-то сомнению, чем поверить на слово, но ваше счастье, что у меня нет причин сомневаться в вашей добропорядочности. Я протестирую ваш новый проект, но если вдруг он окажется чем-то из ряда вон… Наше сотрудничество может прекратиться. — Справедливое замечание. Я согласен на такие условия. — Механический гений снова фокусируется на глазах собеседника, а после указывает рукой на своё детище. — Приступим? Внутри каждого скептика живёт жадный до приключений ребёнок, которому родители запрещали прыгать по гаражам, ругали за рисунки на обоях и не разрешали гулять после восьми. Всё вышеперечисленное к Рацио не относится: ему не знаком концепт «нормального» детства, потому что он сам так захотел, а не кто-то решил за него. Считает ли он себя азартным? Нет. Привлекает ли его неизвестность? Да. Пожалеет ли он о своём решении? Кто знает… — Приступим.

***

Первое, что чувствует док после погружения — насыщенный запах специй. Зрение проясняется не сразу, но как только глаза привыкают к новой обстановке, он видит перед собой многолюдную улицу, вымощенную бежевой плиткой. Вокруг так светло, пёстро и шумно, что голова кружится. Спокойно адаптироваться не даёт прохожий, который, болтая с кем-то, не замечает Рацио и врезается в него плечом: он тут же извиняется и шмыгает куда-то за угол, пока учёный не очухался. Но единственное, что сейчас его интересует — как Скрюллуму удалось добиться такого реализма? Столкновение с незнакомцем заставило пошатнуться, а место удара до сих пор пульсирует. Невероятно. Он оглядывается по сторонам, всматривается в людей вокруг и они действительно кажутся живыми, а главное — осязаемыми. Нет, Виртуальная Вселенная, разумеется, и до этого радовала механикой «полного погружения», но, тем не менее, на подкорке сознания оставалась мысль, что это всё понарошку: чувства притуплялись, а некоторые объекты в принципе нельзя было потрогать. Теперь же он может различать даже запахи. Вау. Рацио поворачивается на девяносто градусов и слышит, как из кармана что-то увесистое падает на землю. Он смотрит себе под ноги и видит знакомую вещицу — золотой медальон в виде совы с четырёхлистным клевером по центру. Скрюллум решил подсунуть ему диковинку? Да и не какую-нибудь, а осязаемую удачу… Это намёк, что ему понадобится местная валюта? Доктор приседает на корточки и прячет безделушку под свой полухитон. По всей видимости, ему нужно найти какого-то торговца, но вот счастье — он появился прямо посреди базара. Его окружают двухэтажные светлые домики, сделанные из глины и песчаника, у фасада которых расположились небольшие лавки под цветными тканевыми навесами. На прилавках выставлены всевозможные товары: от фруктов до бижутерии. Глаз цепляется за бусы кремового оттенка: похоже на жемчуг. Рацио наконец-то делает первый шаг, начиная свою неторопливую прогулку и с интересом изучая местность. Впереди он замечает пространственный якорь, что немного не вяжется с общей обстановкой города. Если КММ уже побывала здесь, то почему всё вокруг кажется таким допотопным? Видимо, корпорация ещё не успела разойтись, а индустриализация не коснулась этой примитивной планеты. С другой стороны, а откуда тогда предельная точность в симуляции? Откуда у Скрюллума эти данные? Может просто Рацио занесло в глухую деревню? Что, кстати, тоже странно, ведь создатель Виртуальной Вселенной сам определяет начальную локацию. Может это лишь условность? Как странно… Веритас останавливается около лавки с разного рода одеждой, окидывая взглядом причудливую вышивку на, по всей видимости, хлопковых рубашках и обращается к продавцу, на чьём лице заискивающая улыбка и хитрый прищур. Таких обычно называют «торгаш». — Добрый день, не подскажите, где я сейчас нахожусь? Мужчина тут же меняется в лице, когда понимает, что к нему не за покупками подошли: наигранного радушия и след простыл. — Базар Карама. — Звучит без особого энтузиазма. — А планета? Теперь на Рацио смотрят как на умалишённого, потерявшего связь с реальностью: технически, это даже не далеко от правды. — Вот я с вас туристов всегда диву даюсь. Как можно поехать «туда — не знаю куда»? — Он поправляет тюрбан на голове и запахивает бишт, скрещивая руки на груди. — На Сигонии вы. Внутри Веритаса что-то хрустнуло: наверное, это остатки веры во всё живое предательски надломились после услышанного. Как? Вот как его в которой раз угораздило напороться на эти грабли? Почему весь мир против Рацио? Почему даже машины ополчились против него? Всё таки чуяло его сердце неладное и как оказалось — не зря. — Сигония? Сигония IV? — Каков вообще шанс, что это вдруг окажется какая-то абсолютно неизвестная ему планета, совершенно не относящаяся к Авантюрину? Процентов пять? — Слушай, — тон мужчины становится жёстче и пропадает формальность при обращении, — как вы нашу планету у себя там обзываете, меня не колышет. Для меня Сигония одна была, одна и останется. А теперь иди отсюда подобру-поздорову и клиентов не отпугивай. Он даже не обращает внимания на фамильярность в свою сторону: какой вообще смысл злиться на программный код? Злится надо на Скрюллума, который суёт свой метафорический нос в чужие дела. Нет, ну как ему наглости хватило?! Рацио искренне верил ему, надеясь, что тот не полезет дальше дозволенного, а что в итоге? Как минимум, он не идиот и понимает, что ключевое событие этого мира будет связано с Авантюрином. Как максимум, это всё жутко неэтично, потому что это вторжение в личную жизнь, выход за всевозможные рамки и нарушение маломальских границ, причём у обоих, только виновник в разных случаях разный. А Веритас не будет лезть не в своё дело, в отличие от некоторых. Неужели его «нет» было недостаточно, чтобы понять, что он не собирается ни с кем обсуждать то, что у них с Авантюрином происходит? Да и нет между ними ничего. И не будет, потому что он прямо сейчас собирается выйти из Виртуальной Вселенной, чтобы провести очень серьёзную беседу со Скрюллумом. Док замирает в шаге от экстренного выхода: с другой стороны, а что в этом такого? Рацио считай подставили, так что его совесть чиста. Да и это всё хоть и очень реалистичная, но всё-таки симуляция. События тут уже давно произошли, он никак на них повлиять не может, остаётся быть лишь невольным зрителем… Какими бы не были отговорки, настоящая причина его сомнений куда проще — ему любопытно. Любопытно узнать об Авантюрине то, что нельзя вычитать из открытых источников, а уж тем более то, что он бы сам никогда не рассказал. Наверное, так рассуждать плохо. Да, ещё как плохо. Но с концепцией стыда Веритас не знаком, да и коллега так постарался, что уйти, толком не осмотревшись, было бы грубо. Тем более, Авантюрин не узнает об этой маленькой шалости двух учёных. Не узнает ведь, да? Рацио глубоко вздыхает и подходит к лавке напротив, за которым стоит невысокая брюнетка, щёлкающая зубами семечки. — Здравствуйте, подскажите… А что ему, собственно, надо подсказать? Где найти Авантюрина? Эоны, «Авантюрин» — это ведь даже не его настоящее имя! Как вообще найти иголку в стоге сена? А что если док попал во временной период, когда тот уже был в рабстве? Нет, это вряд-ли, в таком случае его было бы практически невозможно увидеть, к тому же, насколько доктору известно, Авантюрин попал в рабство в юношестве, а лишился родных в детстве, а значит к тому моменту КММ была на Сигонии около семи-шести лет, в таком случае планета была бы куда больше застроена и… Пресвятая Нус, куда он только вляпался? До сих пор не верится, что кто-то вроде Авантюрина родом из племени. Рацио с детства рос окружённый благами человечества, поэтому для него странно осознавать, что менее развитые цивилизации могут спать в палатках у костра. Головой он это понимает, но такая жизнь кажется чем-то далёким, чем-то из прошлого, что осталось только на страницах учебников и в байках от старшего поколения. Как там племя Авантюрина, кстати, называлось… — Я ищу одного авгина, вы случайно не знаете, где они живут? Звучит так, будто они обязаны в принципе в каком-то определённом месте жить. Как скот в загоне. Зашибись, отличное сравнение. Давай, Рацио, спроси ещё про гетто, а то женщина, кажется, не до конца поняла, что ты расист. Но вообще он не расист. И про сигонийского раба Авантюрину на Пенаконии сказал так, чисто к слову пришлось. Честно. — Мужик, ты головой ударился? — Ещё никто и никогда в лицо не называл его «мужиком». Это вызывает смешанные чувства. — Отродясь авгинов в город не пускали. А сейчас и подавно не пустят, пускать-то некого уже, померли все. Так, хорошо. Точнее плохо, потому что геноцид — это плохо, но теперь у него хотя бы есть от чего отталкиваться. — Когда? — Когда что? — Когда умерли? — А мне-то почём знать? Я свечку не держала, знаю только, что катиканцы их всех того. — Она сплёвывает шелуху от семечек и проводит большим пальцем поперёк горла. — Да и правильно, я считаю, у нас своих маргиналов хватает, нечего этих упырей в приличное общество пускать. Насколько приличным может быть общество, которое радуется массовой резне ни в чём неповинных людей, Рацио решил не уточнять. — Правильно-правильно, одной проблемой меньше. — К разговору подключается другая дама, рассматривающая овощи на прилавке. — Найти бы ещё на катиканцев управу, и вообще бы зажили спокойно… А вот это по чём? — Двенадцать тамб за кило. — Она снова разгрызает скорлупу семечки и этот звук уже начинает действовать Веритасу на нервы. — Я смотрю вы не местный, вам зачем вдруг авгины понадобились? Если что одолжили им, то можете забыть — они крадут бессовестно и никогда ничего не возвращают. Да и нет их больше. От этого диалога исходит мерзкий душок, но Рацио успокаивает себя словами: «это всё не по-настоящему, это всё скоро закончится». — Я слышал, что один точно выжил. — Продавщица скорчивает хмурую мину, смотрит в сторону, а потом качает головой. — До мне такого не доходило. А с чего ему вообще быть в Аль-Акаро, по-вашему? Если бы он ещё знал, что такое «Аль-Акаро»… Предположим, так называется город. — Я в этом уверен. — Иначе бы Скрюллум его сюда не отправил. Наверное. Ладно, он не уверен. — Сходите тогда в Фукару, это район для бедняков. Если уж и там его не будет, то я не знаю… — А я вот слышал, — очередной торговец привлекает внимание, — что Бахти новичков привёз и среди них есть мальчишка-авгин. — Ну, надо же! — Наконец-то у хамоватой барышни заканчиваются семечки и она оттряхивает руки друг о друга. — Чудеса да и только. Откуда он его только приволок? — А он вроде сам до города добрался и в карманники заделался, вот его за руку и поймали. — Крыс травить надо, а не приручать. Рацио морщится. — Ну, это да, конечно, но этот ведь единственный выживший. Вот спрашивается, а как он выжил-то? Может он Богом поцелованный и удачу приносит? — А может он блох переносит. — Простите, что перебиваю, но как мне найти Бахти? — А, это вам на чёрный. — Мужичок зевает, даже рта не прикрывая. Веритасу кажется, что все просто сговорились против него: ладно цивилизация допотопная, но банальные нормы приличия же никто не отменял! — Чёрный? — Техтельарн Карама, это наш базар, только подпольный, скрытый от глаз людей из космоса. — Продавец ухмыляется, скрещивая руки на груди. — Раньше у нас с таким проблем не было, но потом пожаловали эти в костюмах и начали про законы рассказывать. Мол, рабами торговать — неэтично. — Скажут ещё! — Женщина за прилавком взвешивает какие-то овощи, напоминающие картошку, складывает их в пакет и забирает деньги у покупательницы. — Всю жизнь так жили, а эти вдруг решили у нас свои правила устанавливать. Пришлось новые улицы перекрыть, хотя раньше всё в одном месте продавалось. Но вы, я смотрю, не такой. — Она обращается к Рацио. — Вы-то понимаете, что некоторые люди просто не умеют жить свободно и даже если их отпустить, они всё равно к хозяину приползут. Нет. Нет, он так не считает. Рацио только до десяти про себя считает, чтобы ненароком не высказать своё мнение по этому поводу. Потому что владеть человеком как вещью — дикость. Потому что все разумные существа равны в своих правах. Потому что до него стало доходить, в какой именно эпизод жизни Авантюрина он попал. И сейчас, когда его провожают до крытого переулка, и позволяют попасть внутрь, у Веритаса неприятно скручивается всё внутри. По описанию, мужчина в ярко красной рубашке и густыми чёрными усами, который стоит неподалёку, должен быть тем самым Бахти. Учёный проглатывает ком в горле и подходит к нему: чем ближе, тем отчётливее становится виден «ассортимент товаров». В большой клетке близ шатра сидят люди. Их возраст колеблется от явно взрослых, до совсем детей. Каждому на руки надеты кандалы, которые издают неприятный скрежет, когда те двигаются. Они не смотрят на прохожих: взгляд всех прикован либо к полу, либо к друг другу. Это морально тяжело вынести, но Рацио продолжает бегать взглядом по рабам, чтобы выцепить знакомое лицо. Нет. Авантюрина там явно нет. Он даже не знает, хорошо это или плохо. А вдруг его уже выкупили, пока док мешкался? Что тогда? — Вам подсказать? — Голос у торгаша мерзкий, пропитанный ядом и ещё какой-то дрянью: только от этого звука желчь подступает к пищеводу. — Где авгин? — С такими Веритас не намерен размениваться любезностями. — О, а слухи быстро расползаются, я погляжу. — Мужчина хрипло смеётся и манит Рацио пойти за ним в шатёр. Выбора нет, так что приходится отогнуть шторку и застыть на пороге. Это он. Даже несмотря на то, что мальчик сидит так, что лица не видно, без сомнений — это Авантюрин. Точнее тот, кем был до того, как стал Авантюрином. Помимо скованных рук, у него на шее металлический ошейник с цепью, уходящей прямо в землю: видимо в саму преисподнюю. — Вот этот крысёныш. Но, честно вам скажу, я бы не советовал его брать. У меня есть рабы куда лучше и уже воспитанные, там правда и цена повыше… — Почему? — Почему цена выше? Так это же- — Почему брать не советуете? Рацио не понимает, зачем спрашивает. Он одновременно и хочет, и не хочет слышать ответ. Где-то внутри сидит извращённое желание узнать всю эту грязь, чтобы его посвятили в те ужасы, которые пришлось пережить последнему из авгинов. Это как ковырять корочку на ранке или кусать губы до крови: больно, неприятно, но ты не знаешь, почему не можешь остановиться. — Так авгин же, за ними глаз да глаз надо. И дрессировке плохо поддаётся: кусается, царапается и норовит постоянно дать дёру. Да и поглядите какой он светлокожий — на солнце нормально работать не сможет. — Торгаш делает несколько шагов навстречу ребёнку, который ещё сильнее сжимается и пытается забиться в угол, что, разумеется, не спасает: мужчина хватает его за волосы и дёргает наверх. Он отходит в сторону, чтобы Рацио тоже мог на него взглянуть. — Но мордашкой, конечно, симпатичный. Кажется, что глаза его даже ярче, чем док помнит. В них мешается печаль, ненависть и желание перегрызть кому-нибудь глотку. Но тот всё же ребёнок, поэтому страха в нём куда больше, чем остального. Мальчик впивается взглядом в Рацио и того пробирает до дрожи: дети не должны так смотреть на взрослых. Веритас открывает рот, но не может выдавить из себя ни звука. — Ну-ка встань! — Тон работорговца меняется, когда тот обращается к авгину. Он сильно тянет его за волосы, поднимая на ноги. Вопреки желанию поддаться вперёд, Рацио не двигается с места: «это всё симуляция, всё нормально, он даже не чувствует боли, его даже не существует…» — Для хозяйства он совсем не годится, но подрастёт и можно в расход пустить. Ну, для плотских утех. Говорят, авгины выносливые, так что… — Да что ты несёшь! — От повышенного тона вздрагивает и мужчина, и мальчишка. — Ну, что вы… — Он нервно сглатывает и быстро пытается придумать, что сказать. — Если вам такой возраст даже больше нравится, то, пожалуйста, дело вкуса. Доктор цепенеет. По спине ползёт липкий ужас: от него волосы по телу дыбом, а мышцы сводит судорогой. Пиздец. Нет, блять, только не говорите, что Авантюрина действительно… Ему же лет девять на вид. Бахти снова обращает своё внимание на авгина и тянется к нижнему краю его рубашки, чтобы… Чтобы показать товар без обёртки. — Хватит! — Выходит ещё громче, чем в прошлый раз и теперь торгаш в принципе убирает руки от мальчишки, поднимая их в знак капитуляции. — Просто скажи цену. — Что это нервные все сегодня такие… — Мужчина причитает себе под нос. — Шестьдесят тамб. Рацио накрывает лицо ладонью и очень, очень тяжело вздыхает. Мешок картошки — столько стоит человеческая жизнь. Это всё до комичного ужасно. Док засовывает руку в карман и нащупывает там материализовавшийся кошель с деньгами: металлические монетки звенят, когда он их пересчитывает и отдаёт торговцу. Тот сразу приободряется, уходит куда-то на минуту, а затем возвращается со связкой ключей. Он отстёгивает старую цепь, которая в земле, и цепляет к ошейнику новую, более тонкую. Веритас безэмоционально смотрит на то, как ему протягиваю железный поводок. — Нет, сними это с него. — Бахти смотрит на него как на прокажённого, но всё-таки слушается. — С рук тоже. — Вы уверены? — Уверен. Кандалы сваливаются на землю — так звучит свобода. Док сразу же, из любопытства, устремляет свой взор к шее: клейма нет. Это радует. К удивлению, Авантюрин даже не двигается с места: настойчиво прожигает взглядом доктора. Он выглядит как хищник, затаившийся среди кустов. Куда бы Рацио не двинулся, два выразительных глаза всегда будут сопровождать каждый его шаг. — Приятно иметь с вами дело. — Разумеется, в словах работорговца ни капли искренности, но не то, чтобы хоть кому-то не всё равно. Веритас берёт мальчишку за руку и не встречает сопротивления: тот послушно следует за ним, идя чуть позади. Он спешит поскорее покинуть этот рассадник гиен и кровопийц, у которых от людского осталась лишь оболочка. Отвратительно. Ещё отвратительнее то, что КММ о морали говорит только для галочки, потому что чёрный рынок цветёт и пахнет. Кстати насчёт запахов — непередаваемый ансамбль душераздирающей вони настолько отчётлив, что Рацио может сходу рассказать о болезнях, сопровождающих такой уровень антисанитарии. Отвратительно. Кто бы мог подумать, что корпорации плевать на свои колонии. Наверное, если поискать, тут можно купить даже оружие солдат КММ. Или их самих. По кусочкам. Учёный останавливается на площади, где изначально появился, и оборачивается на подозрительно притихшего ребёнка: они тут же сталкиваются взглядом. Возникает вопрос: а что, собственно, дальше? Что ему делать с маленьким Авантюрином? Если рассуждать логически, то выкуп — очевидное завершение сценария. Но почему тогда симуляция не заканчивается? Рацио разжимает пальцы и чужая рука безвольно падает вниз. Мальчик не двигается. — Ты свободен. — Он не знает, что ещё добавить. — Можешь идти. Авантюрин хлопает глазками пару раз, разворачивается, медленно оглядывается по сторонам, а потом возвращается в исходное положение — лицом к доктору. Этот изучающий взгляд пробирает до дрожи: кажется, он видит его насквозь. — Я вам не нужен? Зачем вы тогда меня купили? Это очевидно не та реакция, которую Веритас ожидал. — А ответ имеет значение? — Он скрещивает руки на груди и хмурится. — Разве не главное, что ты теперь свободен? — Я первый спросил. Ах, да, старый добрый Авантюрин. Сходство на лицо. Док вздыхает: даже выдуманный он всё усложняет. С другой стороны, в правде нет ничего такого, чтобы ему действительно пришлось её скрывать. — Потому что мне стало тебя жалко. Я не люблю, когда над кем-то издеваются, особенно над детьми. Мальчик совсем не меняется в лице, словно только такого ответа и ждал: склоняет голову к плечу и продолжает своими большими глазами смотреть прямо в душу. — Тогда я не уйду. — Брови Рацио ползут на лоб. Видимо, непредсказуемость у авгинов в крови. — Мне и идти-то некуда. И меня тут никто не любит… Если я снова один здесь останусь, то меня поймают или убьют. А вы сказали, что вам меня жаль. Если я умру, вам будет меня жалко? Шок. Негодование. Смирение. Такой маленький, а уже манипулятор. Весь в себя. — Тебе палец дай, ты всю руку откусишь… — Ворчание под нос, ничего более. Не станет же он в самом деле с ребёнком спорить? Да и чего тут спорить-то? — Я чисто физически не могу тебе ничем помочь. — Ну пожалуйста! — Мальчишка обхватывает своими маленькими ладошками его предплечье и док поддаётся, опуская руки по швам: какой настырный. — Я умею за животными ухаживать и корзины плести! А ещё сестрёнка учила вышивать, но у меня правда плохо получается, но я очень быстро учусь! И я очень удачливый, могу в спорах помогать выигрывать! Ох. Ох. Теперь док понимает, откуда у Авантюрина такое желание «продать» себя подороже. Хотя в такой ситуации это и логично, но… Как-то это всё грустно. — А ты не боишься, что я, например, что-то плохое с тобой сделаю? — Рацио позволяет ребёнку мёртвой хваткой сжать его руку. — Вдруг я буду ещё хуже, чем те, кто лишил тебя дома? Мальчик корчит мину, от которой где-то под рёбрами колет: Веритас не умеет с детьми разговаривать. Особенно с травмированными. Особенно с такими, как этот, у которого никого из родных не осталось и никто помочь ему не хочет. Наверное, стоит быть с ним помягче. — А у меня есть выбор? — Тон какой-то неправильный: до странного осознанный, почти взрослый. Таким тоном говорят люди, смирившиеся со своей неминуемой гибелью. — Либо снова на улице жить, либо попытать удачу. Ночью холодно на улице спать, а костёр развести нельзя, иначе меня заметят. — Он поджимает губы и очень серьёзно смотрит на учёного снизу вверх. — Я верю, что вы хороший. Кишки внутри Рацио бесятся и обвивают сердце, отчего оно пропускает удар. Не может же он его одного бросить, правда ведь? Этот Авантюрин хоть и сильно похож на свою взрослую копию, всё-таки ещё совсем маленький: наивный, с верой в лучшее и душой нараспашку. И это не плохо — все дети в принципе такими должны быть. То, что он сейчас говорит о своей ненужности без слёз и истерик, свидетельствует лишь о том, как рано ему пришлось повзрослеть. И как жестоко его лишили детства. Да уж. Веритас всё-таки тоже человек… — Ты, должно быть, голоден? …и ему свойственна эмпатия, как бы он не пытался это отрицать.

***

В месте, напоминающем столовую, душно и многолюдно. Почти все места для трапезы заняты, из-за чего им приходится занять столик в углу у стены: здесь нет окон, а под потолком паутина. Нежная учёная натура верещит, протестуя. Здравый смысл напоминает, что это всё ещё Виртуальная Вселенная. — Как тебя зовут? Мальчик ест что-то, отдалённо напоминающее суп, и заедает это лепёшкой с мясом. Сидят они на очень низком диване, практически на уровне пола, в окружении цветных ковров, декоративных стёганых подушек и аромата благовоний. Возможно, будь тут почище, Рацио бы даже понравилось. — Какавафа. — Изголодавшийся ребёнок пытается запихнуть себе в рот всю еду разом, отчего говорить становится затруднительно. — Прожуй сначала. И не чавкай. — Тот послушно смыкает губы и активнее работает челюстью: уже спустя секунду ему это надоедает и он проглатывает пищу как есть. — Не глотай как утка, живот болеть будет. — Утка? Это кто? — Животное. Птица. — Я никогда не слышал про уток. — Мальчик отправляет в рот очередную ложку супа. — А что не так с утками? — В каком смысле? — Ну, вы сказали, не быть как утка. А что плохого быть уткой? Это действительно серьёзный вопрос. Возможно, Рацио стоит написать диссертацию по этому поводу. — Быть уткой — нормально, если ты утка, а ты — человек. И, между прочим, я сказал «не глотай как утка», а не напрямую сравнил тебя с уткой. У этих птиц, как и у многих, нет зубов, из-за чего они в принципе не способны пережёвывать пищу, именно поэтому им приходится глотать её целиком. Но у них иначе устроено пищеварение, поэтому для них это не опасно. — А как оно устроено? — У уток два желудка — в первом твёрдая пища лишь смачивается, а во втором уже перетирается до однородной консистенции. По сути они жуют желудком. — Как? — Кажется, его эта информация искренне удивила: он даже ложкой в рот не сразу попал. — У них зубы в желудке? — Нет. Они глотают камни, которые перемещаются за счёт мышечного сокращения второго желудка и тем самым крошат и растирают пищу. — Камни?! — Мальчишка чуть ли не подпрыгивает на месте. — Но камни ведь несъедобные! — Они и не должны быть съедобными, даже наоборот — они глотают их именно потому, что те несъедобные. Такой ответ крайне удивляет юного собеседника: он даже откладывает столовые приборы и задумывается, смотря куда-то в сторону других посетителей. Веритас находит такое детское поведение в некоторой степени милым. Тем более, чего греха таить — ему нравится отвечать на вопросы, когда кто-то с таким энтузиазмом их задаёт. — А они их потом выплёвывают? — В этом нет необходимости: когда камни стираются до определённого размера, они попадают в прямую кишку и выходят естественным путём. — А это не больно? — Больно? — Рацио размышляет пару секунд. — Я никогда не был уткой и мне не понять, что они чувствуют, но, полагаю, что нет, не больно. Такой исход разговора ребёнка устраивает, поэтому он доедает свою порцию уже в тишине. Относительной тишине: периодически док всё-таки повторяет ему «не чавкай». — Наелся? Он активно кивает и улыбается. — Спасибо! Обычно мне только кашу невкусную давали. А если долго ел, то даже её отнимали. — Неприятные воспоминания тянут уголки губ вниз. — Отнимали? — Ну, да. Господин Бахти говорил, что это такое наказание, что я не ценю его доброту, раз так медленно ем. Ещё не поздно вернуться и врезать тому мудаку? Ладно, нет, без рукоприкладства. — Почему ты называешь его «господин»? Разве ты не терпеть его не можешь? — Потому что, когда я называл его очкорыл, он бил меня по ногам тонкой палкой. — Рацио не может сдержать тихого смешка: не из-за насилия со стороны работорговца, а из-за весьма оригинального обзывательства. — Он ей когда замахивался и бить начинал, такой звук был типа щщщщщ, а потом хщ — и по коленкам. Было очень больно, поэтому я перестал его так называть. Но он всё равно очкорыл, я его ненавижу. — Не ругайся. — Сделать замечание было необходимо хотя бы для галочки: негоже малявке при старших так выражаться. — Я не стану отнимать у тебя еду или бить, поэтому можешь быть спокоен. Надеюсь, меня ты так называть не станешь. — Не стану! Правда не стану! — Мальчик упирается руками в стол и с интересом смотрит в глаза напротив. — А как вас зовут? — Доктор Рацио. — Вылетает на автомате, быстрее, чем он успевает подумать. — Доктор? Странное имя. — Это не имя, а учёная степень. Моё имя — Веритас, но зовут меня обычно по фамилии. — А что такое «фамилия»? — Это наследственное второе имя, только в семье оно у всех одинаковое. — Рацио немного щурится и откидывается на спинку дивана. — У тебя нет фамилии? — Не знаю. — Он пожимает плечами. — Знаю только, что сестрёнка называла меня Какаваша. Она говорила, что это из-за праздника, в который я родился. Наконец-то учёный смог нормально разобрать его имя. Какаваша. Да, кажется он видел его в документах корпорации. Какаваша из клана авгинов. Ещё не Авантюрин. — А сколько тебе лет? — Не знаю. — Не знаешь? — С удивлением переспрашивает док. — Я не уверен. — Какаваша подгибает под себя ноги и строит грустную моську. — В последний раз я праздновал день рождения, когда мне было… — Он запинается, а потом вытягивает руки и начинает считать на пальцах: первый, второй, третий… он загибает все пальцы. — Когда мне было десять. А потом… Всё таки эмоции берут над ним верх: мальчик запинается, начинает шмыгать носом и прижимает предплечье к глазам. Он весь сжимается и отворачивается от Рацио, стараясь не издавать звуков, но из его груди предательски вырываются тихие всхлипы. К сожалению, докторскую по коммуникациям с детьми учёный защитить не успел, поэтому он подвисает на какое-то время. Как вообще утешить того, кто плачет по потере близких? Нельзя ведь просто сказать: «забей, всё наладится». Рациональный мозг подсказывает, что когда кому-то плохо, нужно помочь решить проблему, чтобы стало хорошо. И в этом, наверное, вся беда — Веритас не умеет оказывать эмоциональную поддержку. Он не умеет жалеть так, чтобы другому стало лучше, не умеет подбирать правильные слова, не умеет поднимать настроение… Поэтому он просто накрывает светлую макушку рукой и начинает гладить Какавашу по волосам. Ребёнок не пытается уйти от прикосновения, но и плакать не перестаёт. В голову приходит единственная мысль: Рацио приподнимается с насиженного места и садится поближе к мальчику, чтобы приобнять его одной рукой, а другую так и оставить на голове. Вроде ему становится легче. — Я не знаю сколько уже прошло, наверное, около года. — Какаваша сжимает в руке его штанину и скукоживается ещё сильнее. — Я хочу к сестрёнке, но я знаю, что мне нельзя. Она сейчас с мамой, мне не надо переживать, но я так скучаю. Но я обещал ей, что справлюсь, поэтому мне ещё рано к ним. Веритас не находит, что сказать: только ближе прижимает к своему боку ребёнка. Если прошёл год, а поймали его только недавно, значит Аван- Какаваша всё это время выживал самостоятельно… Из плюсов только то, что над ним не успели поиздеваться в рабстве. Это объясняет его излишнюю доверчивость к тем, кто хоть немного добр с ним. Больно от осознания, к чему это приведёт в будущем. — Я слышал, как Бахти сказал кому-то, что моя мама была шлюхой и я вырасту таким же. — Рацио вздрагивает так, будто его по лицу ударили. Насколько же надо быть скотиной, чтобы говорить такие вещи о ребёнке? Почему все здесь настолько твари? Комичная антиутопия с последним авгином в главной роли. — Что это значит? Аха бы побрал эту проклятую планету. Вот и что ему ответить? «Прости, кажется, твой прошлый рабовладелец — расист и сексист. Возможно, его били в детстве, впрочем, как и тебя…» Блять. — Это… — Голос у него хриплый, немного надломленный: приходится неловко откашляться. — Это плохое слово, Какаваша, никогда не называй так никого. И других, кто так говорит, тоже не слушай, ладно? — Ладно. — Мальчик вытирает нос рукавом и отстраняется, чтобы поймать чужой взгляд. — Я почему-то так и думал. Ну, что это плохое слово. Но почему он так про мою маму сказал, он ведь даже не знал её? Теперь расплакаться хочется уже Рацио. — Потому что он плохой человек, а плохие люди часто врут и ошибаются. — Он последний раз проводит рукой по волосам цвета пшеничного поля и отсаживается. — Насчёт тебя он тоже ошибся. — А вы откуда знаете? Мышцы на лице учёного дёргаются в подобии улыбки. Но лишь на мгновение. — Потому что я верю, что ты хороший. Большие покрасневшие глаза смотрят на него с надеждой.

***

Когда они покидают столовую, Какаваша не затыкается ни на секунду: ему всё равно, слушают его или нет, он просто трещит без остановки. Потому что давно ни с кем нормально не разговаривал. Потому что у него в голове слишком много всего, чем хочется поделиться. Потому что Рацио не собирается его останавливать. Но болтать только о себе не очень интересно, поэтому в какой-то момент он начинает засыпать вопросами доктора: начиная с расспросов про злосчастных уток и заканчивая тем, где он живёт. Веритас теряет счёт времени и не может сказать, сколько он уже бесцельно гуляет по городу за ручку с повеселевшим авгином. — А вы прилетели из космоса? — По сути, мы все находимся в космосе, так что эта формулировка не совсем верная. — Ребёнок приоткрывает рот и хлопает глазками: доктор хмыкает. — Но для простоты понимания, да, я прилетел из космоса. — Ого! — Он восторженно дёргает взрослого за руку. — А мне сестра говорила, а ей мама говорила, а маме её мама, что, когда мы рождаемся, Треокая Гаятра зажигает для нас звёздочку на небе. А когда мы умираем, мы отправляемся жить на эти звёзды. А вы видели свою звезду? — Вряд-ли… — Как это? Вы либо видели, либо нет! — Тогда нет, не видел. — А почему? Рацио хочет удариться в объяснения о зарождении небесных тел, о сверхновых и сингулярностях, о том, как работает космос… — Наверное, моя звезда ещё не родилась. …но сейчас не тот момент, когда ему стоит блеснуть своими исключительными знаниями. — Ой. — Какаваша выглядит странно обеспокоенным: словно это у Рацио дома нет, а не у него. — Ну, тогда вы можете жить на моей звезде, я не против. И как только отказаться от такого предложения? — Спасибо, ты очень добр ко мне. — Звучит с иронией, но всё равно по-доброму. Рацио чувствует себя барашком в коробке. — Это всё, что я могу предложить. У меня больше ничего не осталось. И, к сожалению, это правда. Поэтому Веритас заглядывает в кошелёк и, хоть и не находит там денег, всё равно ведёт мальчика к лавке с одеждой, командуя выбирать то, что хочется. Впервые за день Какаваша тушуется и неловко мнётся на месте: то ли стесняется, то ли продавца боится. С тяжёлым вздохом учёный просит у женщины дать ему маленькие ботинки примерно подходящего размера и что-то вроде пончо, но с капюшоном. На пёстрый узор ребёнок реагирует как сорока на блестяшку: тут же забывает про всё и не отпускает плотную ткань из рук. Рацио одобрительно кивает самому себе и снимает с рук золотые браслеты, протягивая их торговцу, у которого аж глаза светятся от такого обмена. Интересно, что с ними будет, когда он покинет симуляцию… Веритас оборачивается, наблюдет, как мальчишка радуется новой обуви на своих ногах, и понимает, что пора. Двоичное солнце тянется к горизонту — верный знак того, что он порядком задержался. Вот только… Рацио не умеет прощаться. Особенно, когда приходится расставаться насовсем. — Какаваша. — Он привлекает внимание ребёнка и садится на колено, чтобы быть с ним взглядом на одном уровне. — Я должен уйти… — Я с вами! — Мальчик тут же цепляется за него: чует неладное. — Нет, я не могу тебя с собой взять. — Но вы же… — Его губы вздрагивают, а брови приобретают болезненный излом. Голос становится тише. — Вы же обещали. Справедливости ради, он ему ничего не обещал. Но от этого не легче. — Всё будет хорошо. — Рука приглаживает светлые волосы и натягивает на них капюшон: пониже, чтобы скрыть яркие, выразительные глаза от недоброжелателей. — Ты справишься. — А мы… — Какаваша смотрит в пол: не хочет показывать, как ему обидно на самом деле. Не хочет снова плакать при ком-то. — Мы ещё увидимся? Вдруг внутри что-то ёкает. — Да. Да, обязательно, это я тебе гарантирую. Ребёнок поджимает губы и кивает несколько раз, продолжая избегать чужой взгляд. Рацио берёт его руки в свои: прежде, чем он решается сказать что-то ещё, в голове возникает мысль. Глупая, нелепая, но такая правильная, что он не думает больше одной секунды, прежде чем вложить в ладони Какаваши диковинку. Осязаемую удачу. Очень символично и под стать новому обладателю. — Что это? — Обещание о скорой встрече. Медальон блестит в лучах закатного солнца, а камень в центре переливается от глубокого зелёного до нежного салатового. Мальчик, затаив дыхание, рассматривает вещицу со всех сторон, а потом поднимает взгляд на Рацио. Вдруг его зрачки фокусируется на чём-то за спиной доктора, а сам Какаваша выглядит растерянным. Только Веритас собирается обернуться, как тот подаёт голос. — У вас глаза… — Слова пропитаны тихим восхищением. — Как закат. Я таких никогда не видел. Рацио молча обнимает его. Замирает. Прижимает крепче. Готовится покинуть симуляцию насильно, потому что так и не нашёл то, что ему надо было сделать. Но что если в этой Виртуальной Вселенной никогда и не было сценария? Что если любое его решение — верное, а ключевое событие он выбрал сам? Даже в момент, когда его сознание возвращается в физическую оболочку, Веритас не уверен, что именно ему надо было найти. А может он уже нашёл? Он смотрит на свои руки: браслеты на местах. Рацио хочется, чтобы их не было. Но вместо них пропал маленький Какаваша, смешавшись с бесконечным машинным кодом, из которого он никогда не сможет вырваться. Этот факт не должен вызывать никаких эмоций, но он вызывает. — С возвращением, доктор Рацио. — Механический голос и шаги за спиной портят весь драматизм момента. — Итак, каков ваш вердикт? — Вердикт? — Учёный берёт себя в руки, натягивает на лицо маску невозмутимости и даже не оборачивается. — Вердикт таков, господин Скрюллум: вы заигрались. Вы нарушаете банальные нормы этикета и лезете в чужую личную жизнь. Мало того, что вы решили поиздеваться надо мной, так вы ещё и манипулировали моим сознанием, что показать мне то… Это. — Боюсь, вы совсем неправильно меня поняли… Веритас сжимает кулаки до хруста, но не понимает, почему так злится. — Ох, ну, в таком случае, объясните мне, дураку, что это был за перформанс? — Логика: по вашей интонации слышно, что вы, видимо, сердитесь на меня. — Удивительная наблюдательность от того, кто зовётся гением. — Не буду скрывать, что тематика проекта и вы, в качестве тестировщика, были выбраны не случайно. Но я не преследовал цели как-то оскорбить вас или задеть. Я лишь хотел помочь. — Помочь? — Он медленно разворачивается и начинает прожигать Скрюллума взглядом. — Изъясняйтесь ясней для таких недалёких, как я. — Перестаньте: я считаю вас умнейшим из ныне живущих. — Робот заводит руки за спину и подходит к большому панорамному окну корабля. — Именно поэтому ваше недавнее поведение вызвало у меня такой интерес. Вы знаете, что я иногда неверно распознаю человеческие эмоции, но в этот раз я был уверен в своих доводах. А для учёного важно подтверждение своих гипотез. Поэтому, несмотря на предостережения, я решил рискнуть своей репутацией в ваших глазах. — Скрюллум до безобразия спокоен: смакует каждое слово в предложении, слово победил в крупном споре, а не подшутил над Рацио. — Я решил воспользоваться технологиями сада воспоминаний и возможностями космической станции «Герта», чтобы усовершенствовать Виртуальную Вселенную. Я отошёл от старой методики, где мир выстраивался вокруг пользователя: теперь он полностью иммерсивный, потому что задействует настоящие воспоминания при генерации окружения. Характер и поведение цифровых копий уже существующих людей воспроизводятся на основе реальных событий. Достоверность и реалистичность мира в при таком подходе достигает 99%. — Это… Это многое меняет. Но как ему удалось добиться такого результата? И причём тут сад воспоминаний? — И тут, возможно, я действительно перешёл некоторые границы, но… Поймите меня правильно, доктор Рацио, я искренен в своём глубоком уважении к вам и мне нет смысла пытаться как-то вас высмеять или выставить в плохом свете… — Скрюллум. — Рацио скрещивает руки на груди. — Ближе к делу, прошу вас. — Да, простите. — Он разворачивается и делает несколько шагов навстречу к собеседнику. — Я связался с Авантюрином из отдела стратегических инвестиций со своей идеей. — Брови доктора лезут на лоб: Эоны, только не это! — Сначала я не хотел посвящать его во все детали: лишь прикрылся сотрудничеством Общества гениев и КММ. Полуправда ведь не ложь, да? Предложил ему поделиться своими воспоминаниями о родной планете во имя сохранения памяти о ней. Но даже мои слова о конфиденциальности его тогда не убедили. Я уже было отчаялся, но что-то необъяснимо потустороннее, что люди обычно называют интуицией, подсказало мне упомянуть вас. — Веритас задерживает дыхание в ожидании кульминации, потому что догадывается, что раз эксперимент удался, то… — И господин Авантюрин согласился. Стоило ему узнать о нашем сотрудничестве, как его опасения тут же рассеялись. Я даже предложил ему стать первым, кто протестирует Виртуальную Вселенную, в качестве гарантии прозрачности моих побуждений, но он отказался. Ответил, цитирую: «Нет необходимости, Рацио для меня достаточно». Тогда я в очередной раз убедился, что на верном пути. Доктор в растерянности: он то открывает, то закрывает рот как рыба, то просто быстро моргает, пытаясь переварить информацию. Так это всё было потому, что Авантюрин так захотел? А происходящее по сути было реальнее, чем он думал? Но зачем? Какой в этом всём смысл? Только если Авантюрин с ним не… Щёки Веритаса покрываются лёгким, еле заметным румянцем. Скрюллум это замечает, но никак не комментирует. — Чушь какая. — Он ставит одну руку на пояс, а другую кладёт на лоб. — Так вы ещё и в сговоре всё это время были. Я так и не понял, по какой причине был втянут в эту авантюру. — Но вы ведь сами согласились, доктор Рацио. — Но я не знал, что меня там ждёт! — Так почему не ушли сразу, как только поняли, где оказались? — Это провокационный вопрос, я не стану на него отвечать. Из динамиков Скрюллума доносится звук, напоминающий смех. — Вам не обязательно отвечать мне. Я просто хотел помочь вам подумать. Что-то в тоне гения заставляет расслабиться: Скрюллум прав. Рацио скорее капризничает, нежели действительно злится на него. Всё таки это «путешествие» на Сигонию… Оно что-то поменяло. Возможно в лучшую сторону, а возможно в худшую. Точно узнать он сможет, только когда встретит Авантюрина лично. В голову вновь лезут странные мысли… — И теперь мне придётся думать ещё больше. — Он тяжело вздыхает, закрывает глаза и опускает руки. Тишина между ними не гнетущая, а спокойная. Не обязывающая. Возможно, самую капельку дружеская. — Но перед этим, скажите, господин Скрюллум, что вы можете сказать про меня сейчас? — Какой неожиданный вопрос. Вы хотите глубокий психологический анализ или что-то покороче? — Давайте покороче. — Вы влюблены. Вот так — прямо в лоб, без возможности увернуться. Но эти слова не вызывают ожидаемого отрицания, даже наоборот: дышать становится легче. Теперь Рацио знает, что хотя бы не сошёл с ума. — Я пойду. Мне нужно… время. Учёный успевает дойти до дверей, прежде чем коллега бросает ему в спину одно единственное слово. — Удачи. Рацио искренне смеётся и чувствует себя дураком.