Онегин

И жить торопится,

И чувствовать спешит...

      Между ними неразрешённое напряжение. Эмоциональное — скорее всего (другой эпитет, приходящий на ум, с ними не вяжется, хотя и старается — очень навязчиво — как-то в сознание проникнуть), Петя уже ничего не понимает, потому что буквально сходит с ума, когда Илья заходит на это своё безумное сальто, и ведь девочки в Москве на каждом шоу почти такое же выполняют, ещё и синхронно и по несколько раз за спектакль, но никогда он подобного не испытывает, как здесь. Даже когда вчера на тренировке смотрел, как Аделия падает со своего четверного в третий раз, всё ещё такую дрожь в пальцах не испытывал, как когда Малинин просто, чёрт возьми, прыгает сальто в нескольких метрах от него. Обычное, грёбанное, ненавистное Гуменником сальто.       Он зачем-то просит поставить свои тренировки в одно время с Ильёй, несмотря на то, что время у него не самое удобное, и просто скользит по кругу вокруг, наблюдая за чужим каскадом и четверным акселем, с которого он за тренировку даже не падает ни разу, и каждый раз так идеально приземляет, что уже неинтересно. И ведь это у него своя стратегия, а не у Малинина, потому что у Малинина вообще стратегии нет — он не думает, когда прыгает, он просто делает. Он никогда не говорит тренеру, что «попробует», он никогда не сомневается, он просто, блин, делает — и всё тут, у него нет времени на сомнения или мысли, когда он делает сложный заход и уходит в степаут после тройного лутца из-за небольшой засечки на льду. У него сегодня катание агрессивное, растерянное и резкое — все те движения, к плавности которых Петя успел привыкнуть за последние несколько дней, как будто бы выкрутили в чёткости, никаких полумер, никакой мягкости, только быстрый и жёсткий выезд с акселя и опасный наклон корпуса на вращении в воздухе. Дайнеко приходится махать руками, чтобы Петя обратил на неё внимание.       — У меня всё схвачено, — уверяет он, продолжая смотреть на то, как тренер Ильи немного громче приличного на пальцах объясняет ему что-то про технику. Это жесть как отвлекает.       —  Может, перерыв сделаем? — Вероника Анатольевна ему не верит и видит насквозь, конечно, как и всегда — слишком долго вместе работают, слишком хорошо друг друга знают, слишком внимательно она за ним последние дни следит.       Он пожимает плечами, и отъезжает от бортика, делая последний каскад и оставляя на льду уродливую запятую после недокрута, и кивает, потому что на сегодня это точно конец. Надо бы новую программу ставить, думать о том, что будет дальше, но у него в голове один Чемпионат мира в Праге, на который его совершенно точно не пустят — и это даже не потому, что чехи не выдают визы, — и на который он хотел бы поехать только чтобы посмотреть на Илью. Хотя он посмотрит, конечно. В записи или прямом эфире, но это просто не то, это неправильно, это фальшиво, потому что на такого, как Малинин нужно смотреть исключительно live (ин риал, желательно, потому что на телефоне в раздевалке не считается).       — Я, кстати, Онегина прочитал, — зачем-то говорит ему Илья, когда они оказываются один на один зажатые между рядами шкафчиков на жёсткой скамейке. Он сосредоточенно расшнуровывает коньки и делает вид, что не смотрит на Петю, протирая лезвия. — После произвольной.       Зачем-то считает нужным прояснить, хотя Гуменник и так всё понял, конечно, тут сложно не понять. Он от Онегина с девятого класса в восторге, и эта программа — слишком идеальная, намеренно эмоциональная, она для него совершенно особенная, и он настолько в ней уверен был, что даже не сомневался перед прыжками. Если не прыгать — то и недокрутов не будет, а если прыгать — то идеально, конечно, иначе перед Ильёй нельзя. Тот факт, что Илья после его программы Пушкина прочитал, отзывает в районе сердца чем-то тёплым. В раздевалке пахнет потом, чужим мятным дезиком и чем-то ещё — неуловимым, ощущаемым даже сознанием скорее, так, где-то на подкорке болтающимся, еле-еле реальность задевающим.       — Да? — Кидает в сумку спортивную коньки и достаёт банан, потому что магний ему бы сейчас не помешал. Нужно отвлечься. — Понравилось?       — То, как Онегин с холодцом к Татьяне в начале относился, меня просто убило, — серьёзно кивает своим мыслям и выходит из раздевалки, привычно сбегая от диалога и оставляя Петю в полнейшей прострации. Он медленно откусывает кусок контрастно желтого на фоне серых стен банана, моргая и усиленно размышляя, не померещился ли Малинин его больному воспаленному мозгу (вместе с олимпийскими играми в целом), потому что, когда он Пушкина читал, никакой холодец в романе в стихах точно не присутствовал. Он бы заметил. Наверное. Надо бы перечитать.

***

      — Если бы с селёдкой под шубой, то куда бы ещё ни шло, но с холодцом, — начинает Петя, когда встречает Илью в следующий раз в общей комнате, бездумно листая ленту тик тока и не успев даже подумать, прежде чем сказать. Как будто бы он может, когда они наедине оказываются. Малинин немного хмурится и сразу смеётся, как человек, не совсем понимающий шутку, но делающий вид, что у него всё под контролем. Петя чувствует, что у него не то что ситуация, у него даже сознание не совсем под контролем собственное. — Ит воз бэд. Прости, это мой максимум на английском.       Вообще-то, Петя неплохо говорит. Его максимально прикалывает русский акцент и неправильное произношение, и он почти что хочет сделать это своей новой фишкой (по крайней мере точно рассматривает, как один из вариантов), когда в первый раз видит список своих противников, и, что ж, пожалуй, можно было второй язык и не учить, а если и учить — то японский, потому что девяносто процентов соревнующихся на русском точно говорят. Бог четверных тоже. В определённом диапазоне. Не то, чтобы Пете было так уж интересно, в каком именно.       Ну ладно, может быть, ему интересно. Совсем немножечко. В основном потому, что тик ток от чужого голоса без ума (не только тик ток), и других развлечений в четыре часа утра в Олимпийской деревне нет, а ещё потому что Илья со своей странной фразой у него в мозгу буквально засел (или до неё?), и Петя совершенно без понятия, что ему с этим делать, потому что он больше не может сосредоточиться ни на прыжках, ни на вращениях, ни на, прости Господи, жареном сыре во время обеда.       Они вообще в принципе особо не разговаривают (может, могли бы больше, если бы Илья не пытался постоянно куда-то улизнуть от людей). Ну, то есть, как и все — ровно столько, сколько нужно, чтобы не показаться невежливым, не быть навязчивым и в то же время запомниться, потому что связи нужны везде — особенно если это связи с такими людьми, как Малинин. С такими, с которыми связываться хочется (фигурально, буквально — да хоть как). Даже если у них характеры ни в какую ни в одной вселенной не сойдутся — слишком разные, — но Петя привык думать, что это даже хорошо, потому что противоположности притягиваются и всё такое, но у Ильи стабильность, четверные и сальто на льду, а у Петра — проблемы с авторскими правами, тренировки, с которых он уходит через полчаса, и отсутствие международного рейтинга. Что ж. Вопрос, насколько хорошо Малинин говорит на русском, его всё ещё волнует больше, потому что простое знание того, что Илья точно говорит, бесит только сильнее.       Проблем со сном у Гуменника не было лет с пятнадцати, наверное, но на Олимпийских Играх (особенно после произвольной программы) позволительно, поэтому он сегодня даже в кровать не ложился, зная, что уснуть не получится. Мысли в голове крутятся со скоростью невероятною, почти что как когда Илья заходит на четверной аксель — а ведь если так подумать, то проблемы начались именно со встречи с ним. Не с программой, конечно, в своём Онегине Петя был уверен. Скорее, с головой. Онегин. Чертов Онегин.       У Ильи русые волосы и голубые глаза, и внешность настолько, чёрт возьми, славянская, что когда он открывает рот и начинает болтать на своём идеально чистеньком английском с искомо американским акцентом, сразу ловишь какой-то треснувший диссонанс, потому что ожидаешь слов типа «кукумбер» и «куеуе», которые ему бы намного больше по вайбам подошли, и смотрелись-слышались бы уместно — настолько, что даже профессор Оксфордский (или Стендфордский, потому что у Малинина на куртке всё ж таки флаг американский) не нашёл бы в себе сил его исправить. Он мог бы играть самого популярного мальчика в школе в сериалах от Нетфликс, только вместо футбола у него была бы фигурка — потому что даже хоккей с ним смотрится слишком несуразно, у него в чертах сплошное изящество и плавность линий, которые он своими коньками по олимпийскому льду рисует, он даже когда грубит грубым казаться не может, у него жесткость только в характере, но никак не на льду. Петя думает о том, что ему надо прекратить об этом думать.       Привычный образ Малинина со дня произвольной чуть покачнулся. Ничего, на самом деле, особенно не изменилось, он через каких-то два дня снова вышел на лёд и вместе с Петей крутил свои аксели-тулупы-ритбергеры (и все четверные, конечно, как если бы хотел кому-то что-то доказать — себе в первую очередь), но эта мрачность, совершенно ему не присущая в обычные дни, теперь то и дело мелькала в безразличном взгляде — так, что Пётр в который раз убеждался в том, что russian stare — это врождённое, вне зависимости от того, где живёшь (и как говоришь).       — Привет, — Петя всё-таки поднимает взгляд от телефона, быстро вырубая тик ток, потому что смотреть падения человека, который стоит прямо перед тобой, по меньшей мере немного невежливо. Неловко. Особенно, когда он смотрит на тебя, чуть приподняв одну бровь, с хмурой смешливостью — даже если это оксюморон совершеннейший, но как это иначе описать Гуменник не знает, он от шока даже немного упускает тот факт, что Бог четверных вообще снизошёл до этого пространства и разговора с ним, он вообще ни о каком ответе не думал со стороны Малинина, потому что скорее ожидал увидеть Шайдорова или, в крайнем случае, кого-нибудь из девочек-фигуристок, волнующихся перед соревнованиями. Инстинктивно приподнимает уголки губ в улыбке.       Илья одет в какую-то крутую брендовую толстовку, в карманах которой держит руки, и смотрит на него практически враждебно (ладно, может, это была не самая лучшая шутка), с подозрением, но без агрессии, устало, как может смотреть человек на вторгшегося в его пространство без спроса, только они, на секундочку, в общей комнате отдыха, так что Петя не может даже заставить себя почувствовать вину за своё присутствие здесь в четыре утра. За фразу — может, но тоже не в полной мере.       — Э, — хлопает глазами, потому что не совсем понимает, нужно ли поддерживать беседу (и если нужно, то на каком языке), или в чужом «привет» было зашифровано что-то вроде «уйди отсюда» без пожалуйста. — Точно. Привет.       Голубые глаза немного смягчаются, как если бы Гуменник только что поставил запятую после «нельзя» — у него, правда, запятые только коньками по льду после недокрутов, да в миллиардах прорешенных когда-то вариантов ЕГЭшки, в месседжах только эпичная авторская пунктуация с отсутствием таковой вообще. Почему-то хочется кинуть какую-нибудь претензию. Так, чисто из вредности, но он одёргивает себя, снова включая телефон и бессмысленно втыкая в скаченную книжку — просто потому что интернет сейчас является не самым безопасным пространством.       Сидят в тишине. Илья очень странно сворачивается на диване в невозможной, закрытой позе, и листает ленту в телефоне, как будто бы на автомате, так, чисто для галочки, чтобы не пропадать. Прерывать странное соглашение между ними не хочется, но Петя всё равно встаёт со своего места, чтобы достать из мини-холодильника бутылку с водой. Илья безразлично оглядывается на него и просто смотрит.       Может, между ними есть что-то странное — заключённое на лезвиях коньков и в воздухе на ледовой арене, но не более, к ним самим практически не прикасающееся, так, мажущее каким-то неоднородным ощущением по коже там, где появляются новые синяки от падений, ровно по тонкому слою снега, прилипающего к джинсам, по бледной неровности эмоционального подтекста в движении самолюбования Онегина. Петя предпочитает об этом не думать.       Может, ему это только кажется. Малинин смотрит на всех немного враждебно, как если бы каждый из его соперников после произвольной подошёл к нему и лично сказал, что разочарован и не думает, что ему нужно продолжать карьеру, но при обращении к себе немного фальшиво расцветает, неизменно напоминая Гуменнику Алису Лью — милую, с перманентной улыбкой, приехавшую сюда чтобы показать новые платья и просто получить удовольствие, но жёстко разломанную ещё девочкой. Разница в том, что Илья не пытался собрать себя по кусочкам, он не бросал фигурное катание и вряд ли в ближайшем будущем бросит, потому что в этом заключена вся его жизнь — в падениях, разочарованиях и холоде. Петя невольно думает о том, пробовал ли когда-то Илья жить без льда вообще, просто взять перерыв на несколько месяцев и отдохнуть от этого всего. По ощущениям — нет. Он выглядит как человек, который выйдет на лёд со сломанной ногой и умудрится приземлить сальто на здоровую только чтобы доказать себе, что все еще может — и плевать, если разобьется.       — Так... Ты когда-нибудь пробовал холодец? — Осторожно начинает Петя, как бы прощупывая почву и делая большой глоток из бутылки, обжигая горло холодом.       — Well, — Илья как будто бы на секунду задумывается, выпадая из реальности, потому что он на английский переходит в любой непонятной ситуации, хотя на русском с семьёй говорит постоянно (по крайней мере, Петя точно слышал, как они с отцом разговаривали — вернее, как разговаривал его отец). — Ко мне редко так относятся. И я стараюсь к людям тоже теплее быть... И зачем селёдке шуба?       Гуменник немного нервно смеётся, потому что объяснять Илье, что такое селёдка под шубой, почему холодец связан с холодом только поверхностно и каким образом Евгений Онегин отражает современность в жизни аристократии в Петербурге девятнадцатого века — звучит как очень плохо написанный анекдот. И это совершенно точно не в его компетенции (он на преподавателя литературы не учился, он вообще технарь так-то).       — Ты пробовал русскую кухню? — Ещё более деликатно спрашивает Петя, закрывая улыбку бутылкой с водой, потому что представить, что человек, живущий с русскими родителями, не знает о самых знаменитых русских, блин, блюдах — это очень странно.       — Конечно, — с готовностью, как по сценарию отвечает Малинин, как будто бы его к подобному всю жизнь готовили, а может и правда готовили: к бесконечным интервью, некрасивым вопросом и уродливому румянцу на щеках. — Моя мама сырники печёт, блины, на Новый год варит...       Он осекается и хмурится. Растерянно и немного загнанно смотрит на Гуменника, потому что в моменте осознаёт собственную глупость, и совершенно не представляет, как ему оправдаться и нужно ли, но Петя на вайбах, его вообще чужой настрой не трогает, он только немного драматично кивает, подтверждая чужую догадку, и делает ещё один глоток воды. Илья неуверенно расправляет плечи в защитном жесте.       — Да, Илюш, не волнуйся, меня тоже русский пугает, — он тянется, разминая спину и заминая чужую ошибку, как если бы никогда её и не засёк. — Тарелка на столе стоит, вилка лежит, а хлебница тоже стоит, тут уж ничего с этим не поделать, к сожалению. Анфорчунатли. Ну, ты понял.       — Прости, — он закрывает глаза рукой и морщится, неловко потирая покрывающуюся пятнами стыда шею. — Я сейчас не в лучшей форме.       — Я тоже, у меня дедлайн в университете, — он переводит тему и кладёт голову на стол, продолжая пусто наблюдать за Ильёй. У него сегодня волосы кажутся растрёпаннее обычного, и Петя с теплотой вспоминает мамино сравнение со шваброй после тренировок с Вероникой Анатольевной — есть в этом что-то домашнее, родное, только говорить он об этом, конечно, не будет никому.       — Они не знают, что ты на Олимпийских Играх? — Малинин непонимающе хлопает ресницами, и складывается в ещё более невообразимую загогулину на диване, откладывая телефон, но настойчиво сохраняя зрительный контакт — единственный позволенный между ними, повисающий тонким неосязаемым чем-то — скорее эмоцией, невесомым ощущением, которое описать нельзя, только чувствовать, чем реальностью.       — Знают, конечно, — думает о том, в какой момент всё пошло не так, поддерживая игру в гляделки и зависая на простых предложениях, потому что голубые глаза напротив слишком любопытные, детские и наивные, но что-то на их дне выдаёт Малинина, не позволяет обмануть внимательного собеседника: только безликую толпу и СМИ. — Но дедлайн есть дедлайн.       — И когда? — Он диалог поддерживает дальше не просто потому что привык, что так надо, не из интереса даже, а просто потому что. Ему эта информация вообще не нужна, но говорить на русском — привилегия, по которой он скучает, потому что это воспоминание прямиком из детства, когда мамин голос звучал роднее, а дети вокруг бормотали неразборчивые американские слова, которые он подхватывал скорее из необходимости и инстинкта, чем потому что хотел. Теперь не так — теперь он чувствует себя чужим не только на детской площадке. С Петей почему-то легче.       Гуменник устало тыкает на разбитый экран своего старого айфона (Самсунг, какого чёрта?), секундно смотря на циферки. Ему настолько на этот дедлайн плевать, насколько вообще может быть, когда напротив него Илья не собирается сбежать от диалога.       — Через ещё два часа, — наконец отвечает он, навскидку прикидывая, сколько сейчас времени в России, и спит ли вообще профессор (и помнит ли о работе, которую Гуменник ему обещал ещё до отлёта в Стамбул-Милан).       — Ты уже всё сделал? — Он наивно хмурится, запуская ладонь в волосы. Русский язык кажется инородным предметом, насилу запихнутым ему в горло и неприязненно скрябающим по стенкам, вырываясь странными и непривычными звуками, которых в английском и вовсе нет, но которые почему-то кажутся родными и привычными, таковыми на деле не являясь.       — Нет, конечно, — Пётр спокойно улыбается, на секунду закрывая глаза, потому что рядом с Ильёй почему-то хочется спать. Может, не просто рядом, но сейчас и этого «рядом» ему хватает, потому что на большее и расчитывать тупо.       — Завалишь, получается, — Скорее констатирует, чем спрашивает Илья. С него в университете не спрашивают практически ничего, потому что ходит — уже хорошо, и это кажется ему нечестным, потому что его однокурсники выполняют миллиарды работ и тратят сотни часов в аудиториях на лекциях, пока он наматывает круги по льду, падая после тупых попыток в пятерные и думая о том, как сейчас сломает себе шею, в тысячный раз делая заход на привычное сальто. И как Гуменник вообще все успевает?       — Тебя? — Петя только что не смеётся собственной смелости, потому что эта шутка настолько тупая, что даже говорить ничего больше не хочется.       Малинин не понял. Или слишком в шоке, чтобы отреагировать, но скорее первое, потому что однокурсники Гуменника на матанализе примерно так и выглядят — когда пытаются что-то подсчитать, — ему всегда нравилось наблюдать за тем, как люди думают, потому что математика намного проще фигурного катания, и у Ильи такое лицо, как будто вокруг него прямо сейчас должны летать миллионы различных формул с ничем не связанными между собой постоянными, которые он пытается как-то друг с другом сопоставить. В другой ситуации молчание было бы неловким. Сейчас Гуменнику просто прикольно.       — Объяснишь? — Спустя какое-то время признаёт Илья, но Петя в ответ только головой качает, потому что зачем (и он не совсем готов умирать в столь юном возрасте от максимально тупой шутки).       — Вот когда мы с тобой мух давить на брудершафт будем, — кажется, он входит в раж, потому что есть в ничего не понимающем Малинине что-то такое привлекательное — он весь из привлекательности, вообще-то, и в обычное время состоит, но эта, всё-таки, совсем другая, да даже рода другого, эта привлекательность ему намного больше идёт, потому что да, дорогущие джинсы и какие-то крутые брендовые шмотки это, конечно, круто, а в комплекте с его сучьим выражением лица большинство времени — так вообще комбо убийственное, но это совершенное непонимание ему все равно идёт даже больше.       — Спокойной ночи, — Илья с каменным лицом закатывает глаза и уходит, потому что у него ещё осталось немного чувства собственного достоинства (но Гуменник всё равно видит, как он вбивает его слова в переводчик, и это почему-то его умиляет даже больше, потому что он знает, что с идиомами и устаревшими выражениями гугл не поможет). Петя смеётся и качает головой. Надо будет пойти написать дурацкую работу. Как-нибудь потом.

***

      — Эй, Илья! — Чуть ли ни через весь каток кричит Петя, раскатывая коньки на утренней тренировке и подкатывая (ха-ха) к Малинину, напряжённо считающему повороты в своём комбинированном вращении и очень старательно не обращающему на него внимания. Вероника Анатольевна машет ему руками и просит подъехать, но у Гуменника как-то желания это делать после своего опоздания на двадцать минут как будто бы и нет, поэтому он терпеливо ждёт, пока Илья сделает свой выезд и обратит на него внимание.       — Пётр, — он напряжённо кивает, стряхивая руки, оборачиваясь к нему лицом и продолжая скользить куда-то назад. Гуменник немного разгоняется, потому что этот круг надо проехать как можно скорее — шутки с Дайнеко плохи, а тут ещё и утро, но он поставил себе на сегодняшний день определённую цель, продумал, так сказать, новую стратегию, которой собирается придерживаться.       — Твои родители случайно не кондитеры? — На грани слышимости произносит он и наблюдает за тем, как Малинин немного в шоке останавливается у бортика, каким-то чудом в него не врезавшись, и смотрит на него, легко скользящего к тренеру спиной. Адам Сяо Хим Фа очень странно на них оглядывается.       Вероника Анатольевна болтает что-то о безответственности, пунктуальности и каскадах, пока Петя думает о том, как бы поскорее от неё отвязаться, потому что Малинин выглядит немного ошарашенно, наворачивая круги по арене и с какой-то растерянностью смотря на свои модные эйрподсы, которые крутит в руках, как будто бы не решаясь надеть.       — Тогда откуда у них такой, — Гуменник подплывает к нему со спины, незаметно, удостоверившись в том, что Илья вздрогнет от прикосновения к плечу. — Кондиционер?       Петя заходит на свой каскад слишком быстро, но всё равно успевает услышать, как Малинин где-то сзади немного спотыкается. Неудивительно, что четверной после маленькой шалости получается идеально.       Это становится его новым развлечением — говорить что-то Илье и наблюдать за тем, как он отчаянно пытается понять хоть что-то в замысловатых цитатах из русской классики и века эдак восемнадцатого, перемешанного с тупыми русскими мемами и заимствованными фразочками. Вероника Анатольевна, с другой стороны, всё понимает, но Петя очень старательно от диалога с ней сбегает, переключая на технику и очень искусно изображая неподдельный интерес к правильному углу наклона при заходе на прыжок и "затупившимся" лезвиям коньков, поэтому ей его напрямую подловить не удаётся никак. Хотя всё равно ведь очень тихо смеётся, когда он очень драматично просит бедного Илью не выкобениваться после каскада и эпичного сальто с приземлением на одну ногу, а тот в ответ говорит что-то вроде очень смазанного и растерянно-потерянного спасибо, видимо, приняв чужую фразу за беспокойство о здоровье или вроде того. Петя очень настойчиво просит её не раскрывать Малинину все секреты великого и могучего русского языка.       Аделия, в свою очередь, их странную игру не поддерживает. Они наблюдают за её тренировкой вместе — только потому что Илья не знает, как отвязаться от Гуменника вежливо и спокойно, чтобы репортёры не засекли странного взаимодействия, и их не дисквалифицировали с аннулированием всех результатов (Илья всё ещё не знает, было бы это для него хорошо или не очень, потому что восьмое место) за раздувание международного скандала. Петя краем глаза наблюдает за чужим крайне сосредоточенным лицом, потому что за три минуты до этого в раздевалке сказал, что у него "всё руки не доходят посмотреть" этот трендовый фильм с Куолли (он без малейшего понятия, кто это, но упустить возможность вставить странную фразу не мог).       — Ну что, Илюш, руки в ноги и погнали? — Спрашивает Петя, наблюдая за Аделиной красивой позой в конце и хлопая ей громче всех, потому что она умничка, и они (неофициально) на этих международных стартах в одной команде, у них, помимо друг друга, никого нет. Тот в ответ бросает на него свой странный мрачный взгляд, и наконец отвечает:       — I`d really like to get you hammered and see if you`ll still be able to face the music, — совершенно из ниоткуда говорит Малинин, кидая на Гуменника самый драматичный side eye, на который только способен.       Петя в восторге. Тут даже и говорить больше ничего не нужно, потому что Илья ещё ни разу не пытался ответить ему что-то в ответ, только хлопал своими длинными ресницами и хмурился, ещё чаще — просто уходил, без слов, без комментариев, без смысла, как уходит от нетактичных вопросов журналистов, а Гуменник продолжал добиваться от него реакции, если не эмоции, то хотя бы грубо безразличного "пошёл ты", да хоть чего. Это — намного лучше. Потому что Малинин понял правила игры, и, чёрт возьми, даже поддержал её, и Петя впервые совершенно не знает, что ему ответить и на каком языке, потому что то, как Илья говорит на английском, сравниться с его неловким русским не может вот вообще никак и ни по какому параметру. Гуменник осторожно выдыхает.       — С мьюзик могут возникнуть проблемки, у меня нет авторских прав на Парфюмера, — шутливо напоминает Петя (он уверен в том, что неправильно понял чужую фразу, но это не имеет никакого значения), и наблюдает за тем, как Илья наконец улыбается, отвернувшись от камер и поправляя на плече спортивную сумку. Это того стоит. Этери Георгиевна что-то объясняет Петросян на фоне, но Петя всё равно ловит удивлённо сосредоточенный взгляд фигуристки, направленный на улыбающегося Малинина, и кидает яркую улыбку вместе со знаком победы в ответ. За спиной Ильи, разумеется.       На ледовой арене немного шумно и немного пусто — всё из-за акустики, размазывающей звуки по пустому пространству узких коридоров и создающей иллюзию чужого присутствия. В том, что они молча идут вместе, нет ничего такого. Наверное.       — Пойдём червячка заморим? — Улыбается Петя, гугля слово hammer и очень надеясь на то, что Илья не начал читать Достоевского, проникнувшись рассказами о Петербурге, Пушкиным, и старательным пиаром в интернете. Да, есть нюанс: молоток — не топор, но мало ли он в каком-то плохом английском переводе читал, Гуменник уже ничему не удивляется. Чужая спортивная сумка внезапно начинает выглядеть подозрительно вместительной, а коридоры настораживающе пустыми.       — Ага, — эту идиому, значит, уже где-то подсмотрел, знает. Петя мысленно вычёркивает её из воображаемого списка. — Я знаю место, где можно quick and dirty. Или в номере.       Или не совсем знает? Лампочка в потолке мигает несколько раз. Где-то впереди проезжает со своей тележкой прямиком из американских фильмов уборщица, странно оглядываясь на Петю, застывшего посреди коридора с сосредоточенно-растерянным выражением лица. Илья невинно оборачивается, прекрасно зная, что именно он только что сказал. Гуменник узнает в чужой фразе месть за кондиционер и засечку на льду на тренировке.       — Ого, — он слегка приподнимает одну бровь. — Я даже не знаю, меня не надо уговаривать, или не надо меня уговаривать.       — Не будь привередой, там всё finger lickin’ good, — Петя в ответ на "привереду" улыбается, потому что сам недавно это слово использовал в столовой, и тогда Малинин совершенно точно его значения не знал. Пытается игнорировать небольшую двусмысленность в чужих фразах, потому что они вроде как говорят про еду. Всё ещё.       На улице накрапывает небольшой дождик, но в просветах между тучами небо голубое-голубое, и сразу как-то хорошо становится. Здесь нет зимы, метелей и колючего снега — только резкие порывы ветра и забавные вывески на итальянском на красивых домах.       Илья в само понятие Милана вписывается удивительно правильно, как если бы всегда этому городу принадлежал — светлый, мягкий, красивый, он бегло спрашивает о чём-то у прохожего и улыбается в ответ на чужие слова, пока Петя молча стоит в стороне и делает вид, что наслаждается архитектурой. У него конечности слишком длинные, волосы заплетены в неаккуратный хвост, и сам он ощущает себя таким неловким и нелепым, что даже не оборачивается на отражение в витрине, кутаясь в лёгкий пуховик и ловя редкие солнечные лучики бледной кожей, не привыкшей к февральскому теплу. Стоит рядом с идеальным богом четверных и думает о том, какой глупостью на самом деле занимается. И ещё немного — как его сюда вообще занесло. Спотыкается о неровно положенную брусчатку, задумавшись о смысле жизни, и чуть не падает.       — Давай обойдёмся без faceplantов? — Малинин придерживает его за локоть. Улыбается.       — Ну а куда ты пошкандыбарил так быстро, — кто-то на них оглядывается, но вроде как не узнаёт. Спасибо и на этом. — И вообще, plantы на подоконнике должны быть, а не на лице, кто это вообще придумал?       — Тот же genius, что и «начистить репу», — хмыкает в ответ Малинин, успевший, видимо, какой-то топ самых популярных идиом загуглить, пока Гуменник отвернулся. Петя думает о том, что ему тоже стоит что-то вроде того сделать.       Они устраиваются в каком-то совершенно крошечном местечке в переулке и заказывают пиццу, потому что это самая итальянская еда, которую здесь можно найти — и ещё потому что остальные названия кажутся неправильными, и они не знают, что это такое в принципе, а рисковать после Олимпиады не хочется — все существовавшие риски уже были оправданы (или нет — без разницы). Петя заказывает чёрный кофе, а потом очень долго наблюдает за тем, как Илья облизывает с трубочки белую пенку своего iced latte — и есть в этом что-то этакое неправильное, потому что они совершенно разным мирам принадлежат — таким, которые ни за что не должны соприкасаться даже фантомно, потому что между ними должен быть океан (желательно, больше чем один) и ещё несколько тысяч километров непроходимой тайги (Сибирь тоже подойдёт), и всё же, вот они — эти миры — сталкиваются и пытаются чему-то друг у друга научиться, неумело, немного неловко, но всё равно слишком упорно. У Ильи звонит телефон — самым банальным рингтоном из всех существующих, как будто бы он даже в настройки после покупки телефона не заходил (Петя ожидал от него большего) — и он очень нехотя опускает трубочку в слишком сладкое варево (потому что три пакетика на эту чашку слишком много — даже официантка, за ними наблюдающая, так думает, Петя видел, как она за постепенным исчезновением сахара в кофе наблюдала). Берет трубку.       — Работа не волк, в лес не walk? — Шёпотом интересуется Гуменник, наконец делая глоток своего американо (ха-ха) из крошечной чашки и провожая взглядом ярко-красную курточку маленькой девочки в шапке с помпонами и значком олимпийских игр, идущую где-то в мире уже другом, за границей из прозрачного стекла, заклеенного логотипом кафешки.       — Eat your heart out, darling, — так же тихо отвечает Малинин, и это его darling так уместно на языке перекатывается, что Петя думает о том, что всю жизнь хотел бы эту насмешку слышать, даже если сердце собственное придётся съесть — он и на это пойдёт. Абстрагируется и посылает Аделии подмигивающий смайлик в ответ на все шесть непрочитанных. Веронике Анатольевне — высунутый язык и эмодзи пиццы в ответ на вопрос о его местоположении, маме — короткое «Кушаю пиццу с Малининым». Она поймёт. Строит серьёзному и деловому Илье забавную рожицу и лыбится в чашку с остывшим кофе, а хотел бы ему воздушный поцелуйчик послать — так, чисто из вредности, просто чтобы снова увидеть, как у него на шее красные пятна смущения появляются.       Кто-то зачем-то придумал, что им нужно возвращаться в Олимпийскую деревню. Работа до сих пор не сделана — как следствие, зачёт не получен, а Илья признаётся, что сдался на шестой странице Онегина (краткое содержание — в помощь), и Пете приходится очень спокойно начать ему угрожать. Фраза «заставлю тебя коньки отбросить» от фигуриста фигуристу звучит втройне жестоко, и они даже задумчиво замолкают на несколько секунд, пока Малинин не кидает в ответ какую-то нелепую претензию о том, что они только недавно начали коммуницировать, чтобы незаметно перевести тему на что-то более-менее безопасное.       — Илюш, да к тебе же даже на кривой козе не подъедешь, — у Гуменника на каждое чужое слово есть фразеологизм или пословица, идиома, если угодно, и Ильи мысленно их все считает, потому что должны же они рано или поздно закончиться, нет? Он не удивится, если после того, как запас истечёт, Петя перейдёт на цитирование Библии. В оригинале, на греческом — с него станется. — Если с тобой не крали эти расфуфыренные, то журналисты или Адам, а мне к тебе, скажи на милость, когда подойти было надо? Когда ты на эмоциях после проката один сидишь или когда ругаешься с кем-то на повышенных тонах?       Малинин мог бы обидеться за девочек, которых Петя вроде как не очень ласково только что обозвал, но у Гуменник в голосе всегда такая любовь к людям и миру вокруг звучит, что кажется, он и об Аделии мог бы так отозваться и не почувствовал бы в этом ничего такого, потому что делает он это скорее из эгоистичного желания вставить что-то, что Илья не поймёт. Не желания уже даже — привычки, сформировавшейся за какие-то несколько дней. Ассоциативно вспоминает, как мама с нежностью называет его чудовищем в его любимых широких джинсах, всё ещё не понимая современную моду.       — Зато ты всегда as cool as cucumber, — Поправляет растрёпанную кудряшку и кивает гуляющей по территории деревни фигуристке из Японии, совсем юной, почему-то восторженной от всего происходящего вокруг и бойко болтающей о чем-то со своим тренером на чужом языке. Петя тоже ей улыбается, потому что видит какой-то неудержимый заразительный позитив, от нее исходящий.       — Это ты меня только что овощем назвал? — Улыбается Гуменник в ответ и тыкает Илью пальцем в плечо. Они дошли до блока, выделенного специально для Американской сборной. Пете нужно пройти ещё два коридора, подняться по лестнице и вернуться куда-то направо, чтобы в своей комнате оказаться, но он не против сделать этот крюк, потому что у Малинина энергетика совершенно особенная и оставлять его одного не хочется совершенно. — Как, кстати, сказать краля расфуфыренная на английском? Kralja overdressed?       — Maybe, — он открывает дверь ключом и останавливается на пороге. Гуменник успевает краем глаза увидеть совершеннейший беспорядок в чужом номере. — Я передам твои слова Алисе, она страшно обидится за всех девушек, с которыми я когда-либо общался.       — Я скажу ей, что ты сначала предлагал мне квик энд дёрти, а после того, как я отказался, начал обзываться, — парирует совершенно бестолково и бездумно, но тут уж первое, что в голову пришло, то и сказал, ничего не поделаешь. Илья почему-то улыбается. — Тут даже ежику понятно: думал, дело в шляпе, ан, нет, я тебе не хухры-мухры, у нас так дела не делаются.       — Ой, Петенька, аll talk and no trousers, — Перебивает почти на середине мысли, потому что Гуменник непривычно разошёлся. — Зайдёшь на чай?       — У нас эта фраза немного другое означает, — лукаво отмечает Петя, игнорируя английскую идиому, и вдруг лыбится, снова заглядывая в комнату. — А ты знаешь, что у тебя на кровати покрывало покрывало покрывало?       — Приглашение отменяется, — Малинин облокачивается на косяк двери и почему-то выжидающе на него смотрит, как ждет чего-то.       — Напиши, когда Онегина дочитаешь, у тебя же есть мой ник в инсте? — Улыбается и становится немного серьёзнее. — Ну и сломай себе ногу на показательных, что ли, или как вы там говорите.       — Спокойной ночи, Петя, — он приподнимает уголки губ в улыбке и дожидается, пока Гуменник успеет подойти к повороту. — В следующий раз we’ll watch Netflix and chill in my room! Mark my words!       — Не кричи на всю Ивановскую, сокомандников разбудишь, — громко шипит Петр, думая о том, что какое-то крутое слово из своего лексикона он употребить все ж таки забыл и резко оборачиваясь, но дверь в чужую комнату уже закрыта. Гребаный Онегин.

***

      Как-то так получается, что Илья пишет ему первым. Ну, то есть это как бы логично, но все еще неожиданно — потому что Петя лежит на ковре в квартире Влада в Питере и перечитывает Онегина, пока Дикиджи варганит им какой-то ужин на кухне, намеренно выгнав оттуда друга (который очень сильно надеется, что у Влада хватит совести его не отравить) — в честь почти-победы на Олимпиаде (Гуменник предпочитает не напоминает ему о том, что в официальных протоколах у него шестое место, и просто наслаждается видом старых оконных рам, между которых по осени хранятся запасы яблок с дачи Вероники Анатольевны, которыми она их закидывает, и круглого двора-колодца), поэтому Малинин здесь ощущается как диссонанс, что-то не от мира сего, такое призрачное и несуществующее, что мурашки по коже бегут. Петя обещает себе, что их дорожки разойдутся после странных диалогов, Онегина с холодцом и тупых идиом на английском. Телефон прерывает сон Татьяны звуком пришедшего уведомления, потому что запрещенный Инстаграмм зачем-то продолжает работать с ВПНом и мешать Пете жить спокойно. дочитал онегина (полностью!!) сделал нужные выводы       Петя хмыкает и откладывает книгу, думая о Цюрихе, Искусстве на льду и тесных раздевалках, в которых Малинин наверняка тайком читал Пушкина в перерывах. Да даже звучит нелепо.

Да? И какие же?

любовь зла — полюбишь и козла       Петя откровенно ржет, потому что этот фразеологизм в России не слышал ни разу — ни от родителей, ни от знакомых, ни на улице, и сам факт того, что Илья его первым ему сказал, многое значит. Судьба, что ли? Влад с кухни кричит какую-то ересь, на которую Петя так же тупо отмахивается, потому что диалог с Малининым априори интереснее, но смеётся тише.

Это всё?

      Главное предназначение поэзии по Пушкину — пробуждать в человеке добрые чувства, Петя помнит, как ему это в голову репетитор по литературе вдалбливала, но он все еще не совсем уверен, насколько мягкое, щемящее чувство предвкушения в груди доброе, потому что ему кажется, что вот ещё секундочка — и его грудная клетка просто схлопнется, почти как Вселенная при нуле по Кельвину, только тише и незаметнее, и будет он на этот жутком ковре в комнате с облезлыми оконными рамами лежать, пока Влад не поинтересуется, почему Петя опять на его голос не отозвался. Да даже позже, потому что Петя часто не отзывается. И что тогда? если бы был холодец — было бы лучше не так обидново хотя бы ну это так, чисто моё opinion       — Долго ещё шаромыжиться будешь? У меня все готово, — кричит Влад откуда-то с кухни, и Петя улыбается, печатая в телефоне ответ и медленно поднимаясь с ковра. Вот какое слово он забыл упомянуть. Ну ничего. Как-нибудь потом.