Прилив

ГЛАВА 10

ЛИАМ

Дождь неистово хлещет в огромное эркерное окно веранды, пока я застываю в дверях, наблюдая за внешним миром сквозь водянистую пелену. Туман густо стелется у кромки воды, скрывая пейзаж сразу за береговой линией. Но я все равно продолжаю смотреть, призывая ритмичную дробь дождя по стеклу заглушить шум в моей голове и вопросы, что роятся внутри. Но когда по телу пробегает озноб, я отворачиваюсь от окна и ухожу в гостиную. Открываю дверцу дровяной печи и развожу огонь, позволяя пламени постепенно согреть меня. Однако по мере того как огонь разгорается и трещит, мысли и вопросы в этой тихой комнате звучат лишь громче. Прошлой ночью я спал. Впервые за несколько месяцев я уснул с легкостью и не просыпался всю ночь. Пока не услышал тихий скрип ступеней — это Тео спускался вниз, уходя на работу. Я все еще удивлен тем, насколько расслабленным чувствовал себя вчера, когда мы ходили на рыбалку и проводили время с его семьей. Но, думаю, дело в нем. Есть в нем что-то, что, кажется, притягивает меня, и я не знаю, что это и почему. Даже сейчас, сидя здесь в одиночестве и глядя в окно, я почти чувствую, что скучаю по нему. И, думаю, это потому, что единственные моменты, когда мой разум умолкал, были рядом с ним. Но сейчас его здесь нет. И шум становится все громче и громче. Я не должен чувствовать себя хорошо. Не должен проводить время с чужой семьей, наслаждаться жизнью и притворяться, будто ничего не случилось. Потому что случилось нечто ужасное, и это была моя вина. И ничто никогда этого не исправит. Ни для меня, ни для моей семьи. Сидя на диване, я перевожу взгляд на окно и позволяю тяжести навалиться на плечи. Американские горки снова срываются вниз, увлекая меня обратно в пучину моей печали и боли. И чем глубже падение, тем сильнее становится жажда почувствовать эту боль. Мои обожженные подушечки пальцев вдавливаются в обивку дивана, посылая вверх по кистям короткие вспышки боли. Но этого недостаточно. Взгляд скользит от окна к огню передо мной… но, несмотря на непреодолимое желание почувствовать большее, голос глубоко внутри умоляет меня не поддаваться. Это, блядь, самое запутанное чувство на свете. Я даже не осознаю, что делаю, когда направляюсь к двери на переднюю террасу и выхожу наружу в одних носках, спортивных штанах и футболке. Дождь обрушивается на меня ледяной стеной, пока я просто стою, вглядываясь в туман. Что, блядь, со мной не так? Зачем я все это делаю? Почему я не могу просто покончить с этим, раз и навсегда? Наконец избавить себя от страданий, поступить правильно и получить то, что я действительно заслужил. Это должен был быть я. Моя семья должна оплакивать меня. Дождь продолжает колотить по мне, холодная вода пропитывает одежду и пробирает до костей, заставляя дрожать. Я моргаю, стряхивая капли, цепляющиеся за ресницы, и внезапно ощущаю, как по щеке скатывается тепло. И новый вид боли охватывает меня, когда слезы смешиваются с потоками дождя на моем лице. Глубокая, опустошающая боль внутри наконец берет верх, и волны чувств накрывают меня с головой. Тяжелый груз давит на грудь, пока я отчаянно желаю, чтобы все было иначе, чтобы можно было вернуться к тому, как все было раньше. Но этого никогда не случится. Мне никогда прежде не приходилось сталкиваться ни с чем в одиночку — с самого начала рядом был кто-то, кто помогал мне идти по жизни. Теперь у меня остались лишь воспоминания и боль. И я вечно буду жить с сожалением об ошибке, которую совершил. С губ срывается рыдание; эта боль сильнее всего, что я когда-либо причинял себе сам, и она полностью захватывает меня. Я больше не могу сдерживать ее, она заставляет меня чувствовать все то, от чего я так старался отгородиться и что так боялся впустить. Я падаю на колени прямо на настил террасы, сгибаясь пополам, и продолжаю рыдать. Холодный, жесткий дождь безжалостно льет на меня, не желая утихать. Все наваливается разом… дождь, холод, скорбь, сожаление, гнев, одиночество… Это невыносимо. Я хочу, чтобы все исчезло… и в то же время желаю, чтобы это никогда не прекращалось. Не знаю, как долго я остаюсь здесь под проливным дождем, но в конце концов обнаруживаю, что невидящим взглядом смотрю на окутанный туманом океан. Я продолжаю сидеть на террасе, бесконтрольно дрожа; мое тело и разум оледенели и от холодного, безжалостного ливня, и от накала эмоций. Но мои мысли устремляются к Тео, пока я пытаюсь пробиться взглядом сквозь завесу приглушенной серости, скрывающую океан, и в животе шевелится тревога. Он сейчас там, посреди проливного дождя и густого тумана. Еще одна слеза медленно скатывается по щеке, когда я делаю глубокий вдох и проглатываю страх. Я не хочу проходить через это снова… — Пожалуйста, вернись, — шепчу я в дождь. Я закрываю глаза и делаю еще один глубокий вдох, прежде чем подняться на ноги. Но, повернувшись, чтобы войти в дом, я замираю. Глядя сквозь стеклянную дверь на теплую, уютную гостиную, на ревущий в печи огонь… я понимаю, что не готов к этому. Я даже не уверен, куда именно иду, спускаясь с террасы на траву, все еще дрожащий, в одних носках. Но когда взгляд падает на амбар, я направляюсь туда. Тяжелый дождь мерно барабанит по крыше амбара, когда я толкаю дверь и вхожу внутрь. Я вздрагиваю, щелкая выключателем над верстаком, не понимая, зачем вообще пришел сюда. Но когда я оглядываюсь и вижу инструменты Тео, разложенные на верстаке, меня омывает едва уловимое чувство покоя. Здесь витает его присутствие, и я ловлю себя на том, что делаю глубокий вдох. Я подхожу к инструментам, снова пытаясь похоронить тяжесть всего, что ношу в себе. Работа над домом помогала мне в этом, и сейчас она нужна мне больше, чем когда-либо. На кухне еще осталось кое-что подшпаклевать, так что я хватаю шпатель и банку со шпаклевкой, поворачиваясь, чтобы вернуться в дом. Но не успеваю я дойти до двери, как слышу шорох из темного угла амбара, где Тео хранит свои рыболовные снасти. Я стону, вглядываясь в затененный угол. Только бы здесь не было мышей… Но когда шорох раздается снова, я слышу еще и тихое, короткое мяуканье. Я осторожно ставлю банку со шпаклевкой на верстак, щурясь в темноту. Больше я ничего не слышу, поэтому делаю шаг ближе. И когда по полу катится поплавок, я вижу маленькие глазки, выглядывающие на меня из путаницы поплавков и веревок. — Эй... — я опускаюсь на колени в нескольких шагах от котенка и протягиваю руку, но он остается сжавшись в своем укрытии, настороженно наблюдая за мной. — Кто ты? — тихо спрашиваю я, усаживаясь на пол и разглядывая испуганного зверька. Ему не может быть больше пары месяцев, он весь черный и едва различим в тусклом свете. Пока я сижу здесь, глядя, как котенок смотрит на меня, я стараюсь не шуметь и не делать резких движений. Дождь продолжает барабанить по крыше, создавая успокаивающий фон для нашей тихой, робкой игры в гляделки. Похоже, у котенка болит глаз, и я хотел бы рассмотреть его поближе. Но я остаюсь на месте и жду. В конце концов из вороха веревок и снастей показывается крошечная черная лапка, делая шаг ко мне. Но из кучи выкатывается поплавок, и резкое движение пугает малыша — он отскакивает обратно в укрытие. — Все хорошо, — мягко говорю я, снова медленно протягивая руку. — Ты можешь подойти ближе. Котенок снова осторожно выбирается наружу, приближается к моей руке и обнюхивает ее. Затем он трется носом о мой палец, и я слышу тихое мурлыканье. Я улыбаюсь, видя, как маленький котенок смелеет, подбирается ближе и прижимается ко мне. Он весь черный, и только на самом кончике хвоста — крошечное белое пятнышко. — Откуда ты взялся? — тихо спрашиваю я, разворачивая ладонь, чтобы нежно погладить его маленькую головку. Котенок мурлычет громче и прижимается еще теснее, обтираясь о мою ногу. — Почему ты здесь совсем один? И пока я сижу на полу амбара Тео, в окружении веревок и рыболовных снастей, рядом с потерянным, одиноким котенком, я позволяю упасть еще одной слезе. — Все хорошо. Нам не обязательно быть одним.