Кресты

      Кресты.       Здания, некогда сдерживающие опасных преступников Империи, а теперь стоящие на берегу Невы мрачной терракотовой стеной, от которой веяло холодом и болью не хуже, чем с реки. Кто-то клялся и божился, что видел внутри призраков. Кто-то не верил в мистику, но по необъяснимой причине обходил этот мрачный клочок земли за версту. А кто-то лез в самое пекло. О таких обычно говорили, что они не вернулись. Глупость, конечно. Но обратного никто не доказывал. Не было тех, кто пришел бы в разгар таких сплетен и сказал: «Я там был, и я тут!»       Во многом благодаря этому тюрьму Кресты в липком сыром городе Санкт-Петербурге овили несусветные легенды и такие тонны мистики, что даже при всей наполненности Империи дивами находились те, кто считал, что в мире существует другое колдовство. Как они назвали это — нечто паранормальное.       Граф Аверин хмыкал и улыбался. Не верил. Качал головой. Даже сейчас, стоя перед железной оградой первого корпуса Крестов, наблюдая за тем, как плотный туман лижет очертания покосившегося креста церкви. Луна не всходила. На небе уже давно было плотное одеяло облаков, не желающее расходиться даже ночью. Под ногами хрустела асфальтовая крошка, рассыпанная здесь так, будто кто-то специально проводил длинным когтем по серому полотну. Может див-надзиратель. Может призрак. Как знать. Аверин коротко хмыкнул в красный шарф, казавшийся в темноте почти черным. Узкий луч фонаря выхватывал брошенные мешки, рухлядь, бочки. И вход с разбитыми окнами, так неприветливо глазеющие на прибывшего сюда колдуна.       Нутро кирпичного здания встретило его запахом плесени и сырости на том уровне, который даже вечно мокрому Питеру был незнаком. Фонарик выхватывал обвалившиеся комья штукатурки, торчащую проводку и рыжеватую плесень на многочисленных решетках. Было невероятно узко. И душно. Аверин это понял, когда вышел в центр крестообразного здания. Это был, как говорят, распределительный цех. И из этого полого цилиндра тянулись в четыре стороны длинные коридоры, в которых забываешь, как дышать, потому что и дышать то нечем. Стены давили, заставляли ассоциировать себя с заключенным, которому в таких условиях даже подумать о движении было трудно, не то что повернуться на конвоира. Аверин шел медленно, лениво. Он не пугался, конечно нет. Для колдуна его уровня страх в подобном месте был бы смешон. Его цепкий взгляд скользил по камерам и общему состоянию стен, с горьким разочарованием эстета отмечая, что зданию оставалось недолго.       Граф заглянул в один из коридоров первого этажа. Ради интереса. Убедился в своей мысли, что жизнь для заключенных здесь — это далеко не сахар. Вернулся в полый цилиндр. Перемычка между каждым этажом представляла собой тонкую натянутую сетку, кое-где зияющую дырами, подкрашенные ржавчиной с рваных концов. Аверин взглядом медленно обвел верхние этажи. Потом глаза быстро вернулись на выступ третьего. Ему показалось, или там что-то полыхнуло в свете его фонарика? Два неясных огонька и острые треугольнички ушей, слишком больших для обычных дворняг. Было больше похоже на... Черта. Не дива, а что именно козленка-черта.       — Привидится же, — пробормотал Аверин, и звук его собственного голоса эхом отскочил от стен, за которыми, как он помнил, сегодня мерно и тяжело шевелилась Нева.       Он знал, как работает паранойя. И знал, что контролировать ее легко, если идешь с холодной логикой и точным анализом происходящего. Аверин придерживался этой стратегии, взбираясь по невероятно узкой лестнице на второй этаж. Перила были холодными, дышать в тесном проеме едва получалось. Граф поймал себя на мысли, что он не сможет развернутся в случае чего. Проблема, которая нервно щекотала его инстинкты колдуна. Но внутри сидел еще и граф, человек, который понимал, что лестница скоро кончится и напасть на него здесь вряд ли кто-то захочет.       Однако рука дернулась непроизвольно резко, когда Аверин почувствовал мокроватое тепло у линии волос на шее. Это было настолько неожиданно, что мужчина дернулся, больно зацепившись локтем о поручень. Шипя сквозь зубы, он пальцами ощупывал мягкий завиток своих волос на затылке, где, как он был готов поклясться, пару секунд назад ощутил вполне реальный человеческий выдох. Пальцы поймали лишь воздух и воротник пальто.       — Пальто, — задумчиво повторил он свою мысль, вновь начиная двигаться наверх. Почему-то захотелось, чтобы свой собственный голос заполнил это мертвое пространство. — Может быть ветер залетел под пальто. Может быть просто ткань так неудачно коснулась шеи... Почем мне знать?       Он не хотел нагнетать. Он пришел сюда со скептицизмом, с ним же и уйдет. Поэтому оставалось просто двигаться дальше.       На втором этаже он не стал задерживаться. Достаточно было увидеть размашистую красную надпись на всю стену, где непривычно отсутствовали двери камер.       «Ты здесь не один»        Аверин даже не нахмурился. Он предполагал, что подобные вещи здесь будут. Молодые сталкеры славились своими отчаянными штурмами заброшек. Красные подтеки на противных кремово-шоколадного цвета стенах выглядели крайне правдоподобно. Аверин подошел ближе. В нос ударил запах.       Боже. Запах. Он знал его слишком хорошо, чтобы ошибиться. Слишком много крови текло по его собственным запястьям, когда он занимался призывами в Академии и созданием кровяных капсул для своих колдовских нужд. Кровь даже на запах была какая-то солоноватая, резкая, смешанная с чем-то даже протухшим. Аверин забыл, как дышать. Очень медленно поднял руку. Пальцы опустились во все еще мокроватую слизь на стене, которая вряд ли бы смогла высохнуть даже за неделю из-за общей сырости Крестов. Граф чуть высунул кончик языка и притронулся к нему испачканными красным руками.       И тут же сморщился.       — Фу, — не сдержался он от комментария вслух. — Господи, это же просто акриловая краска. Дешевая, дурацкая... Что за черт?       Запах крови медленно таял в воздухе, а потом и вовсе исчез, как будто его и не было. Надул из окна? Какой-то колдун хулиганил с вызовом недалеко от тюрьмы? Аверин понимал, что это бред. Настолько концентрированный запах крови не мог прилететь просто из окна. Но он лихорадочно старался искать объяснения. Осмотрел себя. Может быть царапнулся за что-то, пока поднимался, а сам и не заметил? Но все было цело.       Финальным вердиктом стала обонятельная галлюцинация. Мозг мог сам подкинуть запах, когда поймал ассоциацию с кровью. Мог. Аверин знал. Это... это было объяснимо.       Не дожидаясь повторения галлюцинации, Аверин резко развернулся и вернулся на лестничный пролет. Узкая траншея ступенек вела дальше. Третий этаж. Фонарик выхватывал наверху все такой же мрачный холодный коридор, стены которого помнят боль и отчаяние многих. Граф двинулся дальше. Грудь поднималась и опускалась спокойно. Еще не произошло ничего такого, что могло бы вывести его из равновесия. И, собственно говоря, почему должно произойти? Аверин чувствовал, как липкая тревожность пробиралась в голову, но он отмахивался от нее, как от надоедливой мухи. Дивы и риск разрушения государства куда страшнее, чем какая-то заброшка, где местные сталкеры постарались создать декорации для дешевого фильма ужасов.       Фонарик зацеплял небольшие пятнышки на полу, стенах, дверных проемах. Камеры были распахнуты, как будто в последний день Крестов все заключенные просто встали и ушли, забыв закрыть двери. А они мертвым куском железа висели на петлях, даже не пытаясь издать хоть какой-то звук, хоть немного пошевелиться. Потолок плотно увивала проводка, давным-давно вышедшая из строя, но оставшаяся здесь висеть, как удавки. Аверин шел, чувствуя, как под ногами скрипел песок, кирпич, грязь, а иногда подошвы прилипали к чему-то липкому. Колдун не смотрел в камеры. Да и что он там увидит? Картина везде была одинаковая — узкое пространство, койка, кое-где уцелевший сортир... Какой-то отблеск справа заставил Аверина остановиться и впервые за долгое время повернуть голову в сторону так, что это отозвалось болью в зажатом шейном нерве. Он почувствовал это быстрее, чем увидел. Во рту вдруг стало невероятно сухо. А потом он поднял цепкий взгляд с пола на камеру.        Сердце коротко дернулось и упало вниз, в пятки, как со скалы.       Короткий миг узнавания.       И...       — ТВОЮ МАТЬ!       Слова вырвались сами, и они прозвучали громом в глубокой тишине Крестов. Холодный пот каплей скатился ровно по ямке позвоночника вниз. На него из камеры, протягивая тонкие витиеватые руки, смотрело нечто трехметровое, сидящее между койками скрючившись, головой подпирая потолок. Кабели и трубы, из которых оно было соткано, выглядели как ребра, легкие, прожилки вен, по которым струился холод металла и липкая морось влажной тюрьмы.        Аверин дернулся. Не в попытке отойти, а в попытке напасть. Ладонь защипало, а после пространство пронзила Плеть, чуть мерцая в темени желтоватым светом. Удар на адреналине вышел слишком сильным — хлипкая стена не выдержала и с грохотом, от которого уши вяли, обрушилась под ноги великана. Звук варварского уничтожения Крестов еще долго пульсировал в голове Аверина, отдаваясь то ли мигренью, то ли тошнотой — а возможно и всем сразу. От выпущенной силы пальцы начали дрожать. Граф согнулся пополам, руками упираясь в колени, и тяжело задышал. Тонкие бледные губы скривились в истерическом смехе.        — Сталкеры.., - он произносил слова, давясь смехом. — Какого черта, вы... Ха-ха, конченные. Конченные мудаки!       Последнее слово он произнес нарочито громко. Услышал, как дребезжит звук в пустых стенах Крестов. Перед ним, согнувшись в три погибели, сидела натуральная железная бабайка, сплетенная из каких-то кабелей, труб, листов металла. И была, черт возьми, сплетена искусно! Человеческий силуэт узнавался без колебаний, а эти длинные руки, хватающие косяк двери, как будто монстр пытался выбраться, заставляли пот течь по колдуну высшей категории крупными каплями. Аверин протяжно выдохнул, разгибаясь. Постоял еще пару секунд, глядя в потолок. Прислушался. В Крестах повисла неестественная тишина, как будто все звуки резко убрали. Даже гул недавнего обрушения больше не пульсировал в ушах. И Нева за кирпичными стенами не издавала ни звука. Только тяжелое дыхание Аверина. И отдаленный скрип, будто скрежет металла о металл.       Граф резко перевел взгляд на железного монстра. Он сидел без движения, голова без глаз утыкалась в пол. Звук прекратился. Аверин еще раз очень глубоко вздохнул. Бросив сожалеющий взгляд на груду того, что осталось от стены, он медленно настороженно двинулся дальше. Зато это объясняло, почему коридор расчищен: кто-то тащил сюда металл для этой штуки. Волоком, через завалы — пришлось поработать. И Аверин почти успокоился. Потому что его холодная логика сыщика наконец-то начала действовать. Успокоился ровно до того момента, пока не дошел до следующей камеры — а они здесь находились близко друг к другу — и не увидел еще одну тварь.       Она была такой же утонченной, со скрюченными пальцами из кабелей со слишком большим набором суставов. Приваренные пласты металла напоминали острые, скрюченные ключицы. Великан сидел в камере, цепляясь макушкой за потолок, и... молился? По крайней мере его скрюченная поза именно это Аверину и напоминала. Жутко... естественно. Как будто он правда застал нечто живое в момент его естественной бытовой жизни. Граф криво ухмыльнулся.       — Трупы видел. В чем только не копался... А тут страх наводят железки. Сдаешь позиции, Гермес, сдаешь...       Самоирония помогла хоть немного успокоить клокотавшее где-то в горле сердце. Аверин двинулся дальше, испустив долгий уставший выдох. Он снова прислушался. За стенами булькала мерно Нева — первый нормальный звук за все это время, если задуматься. До этого было либо тихо, либо... Скрежет. Он повторился. Аверин дернулся, поворачиваясь к оставленным камерам. Ничего. Пусто. Никто не выглядывает, не точит железные когти о кирпич. Великаны сидели в своих камерах все в таких же позах... Хотелось верить, что в таких же. Потому что Аверин их не видел, уйдя дальше по коридору.       Через пару дверных проемов он встретил третью фигуру. И уже не удивился. Сталкер-инженер, очевидно, хотел построить тут целую галерею инсталляций. На этот раз скрюченная фигура стояла лицом к маленькому окну. Руки с выступающими локтями-железками были заведены за голову. Он стоял на коленях, как прошлый, но... Это была не поза молитвы. Эта была поза существа, готовящегося к расстрелу. Аверин долго смотрел на фигуру. Подчерк создателя чувствовался в каждом приваренном куске железа, так анатомически верно воссоздающем человеческие ребра, суставы. Почему сталкер не предал свои творения огласке? В заброшенной тюрьме, куда сложно попасть из-за охраны, такое искусство вряд ли оценят. И зачем было стараться? Чтобы раз в год безрассудный колдун, навроде Аверина, залезший в заброшку в обход правил, оставил здесь парочку нервных клеток, встретившись нос к носу с железными тварями?       Вопрос повис в воздухе, хотя Аверин его не произносил. Он двинулся дальше, оставляя за спиной существо, застывшее в моменте за секунду до получения пули в лоб. Навязчивый скрежет металла, который граф расценил как слуховую галлюцинацию, преследовал его и дальше. А может, это Кресты наконец-то решили включить звук в этом вакуумном пространстве, и показать, как старые арматуры умеют скрипеть на ветру.       Коридор заканчивался огромными битыми окнами в пол, откуда едва ощутимо пробивалась тонкая струйка воздуха. Аверин развернулся, скинув кирпичную крошку в пробоину. Камень осыпался вниз мелкой дробью, которая в тишине Крестов была неестественно громкой. Граф выругался сквозь зубы. Звуки от падения кирпича стихли. Тюрьма снова погрузилась в бесшумную ночь. Поэтому громкий скрип когтей по полу, раздавшийся через пару секунд, заставил Аверина дернуться. Плеть снова разрезала воздух, но ее хозяин не удержался на ногах, неумело дернулся и врезался плечом в стену, ободрав, кажется, рукав на пальто.       Из-под ног колдуна выскочил серый кошак.       Кошак.       Аверин с шумом втянул воздух сквозь зубы. Господи, он испугался уличного кошака, которых здесь было полным-полно! Ушибленную руку неприятно саднило даже через ткань одежды. Пора было уходить отсюда, пока он не загнал себя в паранойю. А она начиналась, как бы Аверин не старался держать себя в руках. Ночной Питер окутал Кресты таким туманом, что даже свет фонарей с улицы в помещение тюрьмы не попадал. Где-то впереди в камерах стояли, как на параде, замершие в разных позах вечные заключенные из железа и ржавчины. Это напрягало, волновало, но все еще было терпимо.       Луч фонарика выхватил впереди камеру, где, как граф помнил, сидел первый великан. Он сидел там и сейчас. Чуть выглядывал из дверного проема, смотря в сторону окна, в сторону свободы... Или смотря на Аверина. Рука непроизвольно дернулась, фонарик отлетел в сторону. Колдун бросился к нему, неловко поднял, зачем-то повертел в руках, вместо того, чтобы сразу направить свет на фигуру железной твари. Она сидела ровно в такой же позе, как и секунду назад. Голова чуть выглядывала, а костяшки железных рук на стене в луче фонарика казались неестественно светлыми.       — Ч.. Что? Оно и в первый раз так сидело? — холодок прошелся по спине. И тут же был сменен на горячий выдох в шею, который он чувствовал на лестнице.       Аверин снова дернулся, оборачиваясь. Никого. — Спокойно. Это просто дезориентация в пространстве. Такое бывает, когда темно, — неожиданно севшим голосом пробормотал колдун, хмурясь. Рука лихорадочно ощупывала мокрую шею. И сейчас граф был готов поклясться, что слышит приглушенный юношеский хохот.       Аверин медленно перевел взгляд на окно. Через дорогу был Тихвинский сквер. Он знал это. Не первый год в Петербурге живет. Сейчас ночь, но время суток никогда не было препятствием для молодых людей, которые хотели собраться вместе и устроить, скажем, пьянку. Аверин с удивлением понял, что все это время сдерживал дыхание, и легкие уже начинали гореть огнем. Граф медленно выдохнул. Сквер и юношеские попойки давали иллюзию, будто он здесь не один. Хотя туман, окружавший заброшенные Кресты, и тишина говорили об обратном... Тишина? Неву опять не было слышно. Аверин нахмурился. Не могла же целая река перестать шуметь?       И тут —  протяжное рычащее «мя-я».       Аверин резко повернулся на звук. Там, в начале коридора, луч фонарика выхватил фигурку кота. Его глаза на свету ярко блеснули синим и зеленым искорками. Неужели кошачьи глаза умеют светиться... цветом? Но Аверин ясно видел этот насыщенный голубой и сочный зеленый.       Кот стоял и смотрел. Молча. Будто даже осуждая колдуна за что-то. Потом медленно, неестественно медленно для животного, повернулся и ушел в открытую дверь по направлению к распределительному цеху. Из двери раздалось низкое, утробное «мя-я». И Аверин замер.       Фонарик услужливо высвечивал дверной проем, который с каждой секундой все больше и больше заполнялся серой пятнистой шерстью. Кот... Становился больше. Это не могла быть иллюзия. Аверин видел шерсть, слышал, как трещит камень под напором тела животного, чувствовал, как сердце замирает перед тем, как начать сокращаться активнее, отдаваясь стуком в висках.       Боже. В стенах этого места даже обычный кот превращался во что-то странное. Аверин сглотнул. Что-то внутри него шевельнулось, заставляя сдвинуть руку с фонариком обратно в сторону камеры с великанами. Первый...       Первый...       Второй...       Третий...       — Где они? — как сквозь вату услышал Аверин собственный беспомощный шепот. — Где... Где они?       Железная лапа пропала со стены первой камеры. И голова уже не выглядывала. Вторая и третья камеры тоже оказались пустыми, хотя Аверин помнил, как выхватывал пару минут назад их скрюченные спины даже с такого расстояния.       Аверин боялся оборачиваться. Серьезно. Шутки закончились уже давным-давно. Его перестал интересовать кот — да тот к этому времени уже и исчез. Правда, исчез. Шерсть больше не лезла из дверного проема. Опять показалось..? Железки. Где железки?       Сзади?       В камерах?       Свет фонарика заметался от стены к стене. Камеры пусты. Сзади окно. Туман. Хохот со сквера. Или это у него в голове?       — Хватит, — хрипло вырвалось у него. — Надо уходить. Сейчас же.       Сначала Аверин хотел быстрыми шагами пройти мимо камер великанов, спуститься по лестнице вниз и уйти отсюда так же, как пришел. Но потом он услышал уже знакомый скрежет металла о металл.       И побежал.       Звуки собственных шагов отдавались эхом в мертвом здании тюрьмы. И вдруг Аверин явственно понял, что шаги двоятся. Будто кто-то юркий бежит рядом.       Окно в пол. Разбитое стекло. Он выбил его рукой, перекидываясь телом на кирпичную стену. На него обрушился завывающий ветер и пугающий журчащий звук с Невы. Аверин цеплялся скользкими руками за выступающий кирпичи, поддерживая себя созданными Путами, чтобы не сорваться вниз. Он действовал быстро, ощущая холод камня на прижатом к нему теле даже сквозь одежду. Магия Пут блестела во тьме. Зажатый между зубами фонарик своим светом выхватывал скрюченные ветки деревьев, терракотовые стены, ржавый металл и далекие горы мусора на земле. Он чуть не упал от резкого движения в сторону — пришлось зажать его между зубами сильнее, обжигая пересохшие губы о холодный металл.       Аверин приземлился на ноги неудачно — правую лодыжку свело судорогой. Он зашипел, но несмотря на простреливающую боль, прихрамывая, ринулся к стене, отделяющей Кресты от дороги, города, цивилизации. Путы помоги быстро перебраться через кирпичную стену. И только оказавшись в Тихвинском сквере Аверин позволил себе обернуться. Взгляд сам собой скользнул на окна третьего этажа.       Ничего.       Никто не смотрит. Никто не тянет к нему руки. Глаза кота не блестят в темноте. Неужели он этого ожидал? Как в дешевом ужастике?       — Гермес, ты серьезно? — усмешка получилась кривой.       Собственный голос на свежем воздухе смешался со звуком проезжающих вдали редких машин, свистом ранних птиц и завыванием ветра. Никакого смеха выпивающей молодежи. Сквер был пуст. Аверин облизал губы, все еще помнящие холод фонарика.       С такого расстояния Кресты перестали давить, перестали выглядеть как-то иначе. Это были... Просто Кресты — терракотовый великан, где сталкеры любили шутить над другим сталкерам, а кошки бегали туда в поисках крыс. Аверин медленно покачал головой в такт своих собственных мыслей, наблюдая за тем, как мелко дергаются его пальцы.       — Чего я испугался?       Ответом стал писк полицейской сирены со стороны родной Петроградки. Жизнь возвращалась в свое привычное русло. А Аверин...       Аверин больше никогда не ходил на заброшки.       Никогда.