Найди меня

— Слушай внимательно... — голос Кихуна срывается. Он сглатывает, но противный ком в горле, который мешает дышать, не исчезает. — Я человек. Я не лошадь. Поэтому я хочу знать, кто ты такой и как ты можешь совершать такие зверства... — Игрок четыреста пятьдесят шесть, — сердце Кихуна снова срывается на бешеный галоп, когда он слышит в трубке знакомый томный голос. Тот самый, что был с ним рядом в машине после игры — сомнений нет. Даже год спустя он помнит его так, будто финал был только вчера. — Не выдумывай глупостей! — резко бросает он, и Кихун в отвращении морщится. — Я никогда не прощу тебе того, что ты делаешь... — Просто сядь в самолет, — перебивает его распорядитель, и Кихун разгневанно выдыхает, отбрасывая с глаз ярко-красные пряди. — Для твоего же блага. Кихун грубо стучит по экрану, сбрасывая вызов, и разворачивается, едва не врезаясь в идущих за ним по трапу опаздывающих пассажиров. Словно назло всему миру, он идёт назад в здание аэропорта, чувствуя, как от злости трясутся губы. Америка отменяется. Он найдет этого ряженого в дорогущий костюм урода с чемоданом денег, который лупит нищих доходяг в метро, и выйдет на его хозяина. И этот наследничек старика-извращенца заплатит за всё. Кихун вдруг вспоминает ту проклятую поездку в машине, окутанную дурманом боли, страха и антибиотиков, которыми солдаты напичкали его в конце игры. Наверное, боялись, что он протянет ноги прямо на острове. Мёртвый победитель — так себе тизер на новый сезон. Его переодели в старую одежду, связали руки и закрыли глаза шелковой повязкой. Претензия на элитарность! Или может у них кинки такие, кто разберёт этих извращенцев. Кихун ничего не видел, только слышал — как урчит двигатель дорогущей машины, как бокал наполняется шипучим напитком, и как рядом, шурша одеждой по кожаному сидению, поудобнее усаживается он. Кихун помнил, как он поздравлял его с победой и самодовольно рассуждал о цене человеческой жизни, изредка затыкая свой поганый рот, чтобы отхлебнуть из бокала. Вяло моргая под повязкой, Кихун думал лишь о том, чтобы этот гавнюк подавился пузырьками и захлебнулся прямо в машине, а потом он вдруг очнулся на мокрой улице Сеула с банковской картой в глотке. Интересно, распорядитель лично её засунул или поручил возиться с его слюнями своим гламурным геометрическим шестёркам? Телефон в кармане вибрирует, и Кихун удивлённо принимает вызов, возвращаясь в реальность. — И куда ты собрался? Тебе некуда идти! — раздражённо восклицает всё тот же голос, и Кихун замирает на месте. Интонации те же, но он звучит не по-человечески. Грубо, как машина. Нет... как у охранников на игре! Неужели он испугался, что его узнают, и надел маску? Поздно, его мягкий тембр давно уже отпечатался в сознании. Кихун вдруг презрительно кривит лицо, когда слова «мягкий тембр» мелькают в его ошалевшей голове, и нервно озирается вокруг. Никакой он не мягкий. Очень даже жёсткий. Неприятный, короче, тембр. Неужели он где-то здесь, следит за ним? — Не прячься, как крыса, покажись! — рычит он в трубку, с силой сжимая в пальцах телефон. — Тебе стоило сесть в тот самолет, — холодно чеканит механический голос. — Ты пожалеешь о своём решении. Кихун выходит на воздух, и прохладный ветер остужает его пылающие от гнева щёки. — Я тебя найду. Чего бы мне это не стоило.

***

Кихун подносит к губам сигарету и крепко затягивается, бессмысленно глядя в покрытый копотью потолок. Со смерти матери прошёл уже год, а в крошечной квартирке не изменилось ничего. Все её вещи остались на тех же местах, будто она пошла на рынок за рыбой и скоро вернётся назад, опять кляня своего беспутного сына на чём свет стоит. И как всегда, нашлось бы за что. Выдохнув облако белого дыма, Кихун откидывает голову на спинку продавленного кресла и охает от боли. Кожа за ухом, откуда он вырезал маячок, горит огнём и мерзко пульсирует. Надо было чем-нибудь обработать, но Кихун просто сполоснул рану водой из под крана и залепил пластырем — как-нибудь заживёт. Если уж ножевые на животе и бедре, которые оставил ему на память Санву в последней игре, зажили сами по себе, то эта царапина канцелярским ножичком и подавно затянется. Ну либо он умрёт от заражения крови, тоже привлекательный вариант. Кихун снова тянет к губам сигарету и слышит вибрацию телефона — наверное, опять звонит Каён. Он так и не смог объяснить ей, почему не прилетит. Наплёл какую-то лютую дичь про работу и отключился, пока она не начала плакать. Она звонила уже несколько раз за этот вечер, но он не брал трубку — стыд разливался по его венам, нашёптывая в пульсирующее ухо, что он самый отвратительный отец на свете. Как-будто он этого не знал. Кихун затягивается, кидая раздражённый взгляд на экран, и замирает. Это не Каён, это скрытый номер. Он кидается к телефону и с колотящимся сердцем нажимает на иконку с зелёной трубкой. — Как ухо? — издевательски спрашивает механический голос, и Кихун вскакивает с кресла, подбегая к окну. — Откуда ты... — начинает он, выглядывая на улицу, но там безмятежная тишина, — только ветки деревьев слегка покачиваются на ветру. — Если ты не отправился в путешествие по водопроводу Сеула, значит, ты нашел маячок. И разрезал ухо. По голосу невозможно определить, закатывает ли кто-то глаза, но Кихун готов поставить все свои выигранные миллиарды на то, что именно это распорядитель и сделал. В отместку он тоже закатывает глаза. — Что тебе от меня нужно? — рявкает Кихун в трубку и слышит в ответ тяжелый вздох. — Я просто спросил, как ухо. — Моё ухо тебя не касается. И можешь выключить свои причиндалы, я прекрасно помню твой настоящий голос. В трубке что-то щёлкает, и кожа Кихуна почему-то покрывается мурашками, когда он слышит знакомый тембр — тот самый, неприятный. — Как скажешь, — в голосе распорядителя звучит улыбка. — Кстати, классный цвет волос! — и он сбрасывает вызов. Кихун не дышит, сжимая телефон как готовую разорваться гранату. Будто стоит ему пошевелиться — и его мозги украсят грязный потолок. Он отбрасывает телефон и запускает пальцы между красными прядями — хочется прямо сейчас перекрасить их обратно или вырвать с корнем. Зачем он позвонил? Хотел напугать? Поиздеваться? Кихун снова закуривает и берёт с покоцанной столешницы свою золотую карту, задумчиво прокручивая её между пальцами. Кажется, пора её обналичить. И пусть теперь псих в маске сам его боится.

***

Он звонит снова спустя две недели, когда Кихун стоит в пыльном номере Розового мотеля — его нового дома. Там можно хранить снятые с карты наличные, тренироваться стрелять и устраивать встречи с местными бандитами, которые всегда готовы рискнуть головой за правое дело. Ну и за миллионы вон, разумеется. — Я тебе не центр психологической помощи, куда можно звонить когда захочешь! — фыркает Кихун, поднимая трубку. — Зря отрезал волосы, — звучит весёлый смешок распорядителя. — Что за маниакальное внимание к моим волосам? — Кихун оборачивается к заляпанному зеркалу, покрытому пятнами ржавчины, и смотрит на свои коротко обрезанные пряди. Две недели назад он обкромсал их ножницами и перекрасил самой дешёвой краской с рынка в свой родной цвет, который успел местами смыться, оставив грязно-красные проплешины. — У тебя всё ещё есть шанс стать хорошим мальчиком и улететь в Америку, — серьёзно отвечает распорядитель, снова игнорируя Кихуна, который замирает на месте и открывает рот от такой вопиющей наглости. Точно не от того, как сексуально прозвучало это «хороший мальчик» из грязного рта его заклятого врага. Абсолютно нет. Какая гадость. — Да ты... да как ты... да я... — Кихун распухает от злости, и в трубке снова раздаётся смешок. — Так я и думал. Какой ты упёртый. — Я найду тебя, слышишь? И ты ответишь за всё. — Договорились. Но ответственность за покупку этого отвратительного мотеля останется на тебе! — хмыкает он и отключается. Самодовольный индюк! Что он о себе возомнил вообще? Нормальный мотель. Кихун отшвыривает телефон, будто это он оскорбил его недвижимость, и быстрым шагом идёт в спрятанное за старой ванной стрельбище. Самое время опробовать новенькие мишени и представить вместо яблочка лицо распорядителя. Знать бы, как он выглядит. Наверняка урод. Точно урод. Пусть только попробует ещё позвонить со своими тупыми шуточками. Дегенерат. Понаберут распорядителей по объявлению! Кихун агрессивно перезаряжает винтовку и стреляет мимо мишени, мельком поглядывая на телефон. Распорядитель не звонит ни в этот день, ни на следующий, ни даже через неделю. Кихун снова и снова клацает по экрану, раздражённо проверяя, нет ли пропущенных. Пропущенных нет, и слава богу. Пусть даже не думает соваться к нему! Суется он ещё через полторы недели, когда Кихун разглядывает объявления о продаже машин на своем раздолбанном зависающем ноутбуке. Как в припадке он хватает телефон и принимает вызов ещё до того, как заканчивается первый сигнал вибрации. — Ты знаешь, что за сталкинг теперь уголовная ответственность? — цедит Кихун со всей злостью, что настаивалась в нём две с половиной недели. — Я же должен знать, как дела у моего победителя. — Ты следишь за всеми победителями? — Только за очень красивыми, — Кихун давится воздухом от такой наглости и не может выдавить из себя ни слова, только пыхтит жаром, как пирог в духовке. Трубка снова смеётся. — Расслабься, я просто шучу. — Пока ты шутишь, твоя ручная фотомодель в костюмчике вербует четыреста пятьдесят пять новых трупов. — И одного миллиардера. Тебе понравился мой вербовщик? — Что? — Ты сказал, что он — фотомодель. — Что ты… господи, при чём тут это? — в сердцах восклицает Кихун, ударив кулаком по столу. — Я тебя за язык не тянул. — Неужели тебе абсолютно плевать, сколько людей умирает из-за твоих игр? — Участие в игре исключительно добровольное. Ты ведь ушел после общего голосования, но всё равно вернулся. Как и сто восемьдесят шесть других игроков. Даже после того, как вы все узнали, что играете со смертью. — У меня не было выбора, моя мать… — гневно перебивает его Кихун, но распорядитель только фыркает. — У всех есть выбор, Кихун. Сердце противно ёкает, когда распорядитель впервые произносит его имя. Неодушевлённое «игрок четыреста пятьдесят шесть» было куда лучше. Спокойнее. Кихун резко выдыхает, не понимая, что чувствует. Почему ему так сложно возражать? Язык распухает во рту, и все его аргументы, разложенные в сознании по идеальным полочкам, мешаются в одну безобразную кучу. — Но ведь люди умирают… — говорит он, уже заранее понимая, что проиграл. — Люди умирают каждый день и без игры — иди поплачь по ним! — отрезает распорядитель и сбрасывает вызов. Кихун не может заснуть до глубокой ночи, беспокойно ворочаясь по пыльному покрывалу прямо в одежде. Распорядитель не идёт из головы, и Кихун по сотому кругу прокручивает в памяти их разговор. Он ведь и правда добровольно вернулся на игру, зная, что солдаты могут в любой момент пристрелить его за проигрыш. Вот только Сабёк убили не солдаты, её убил Санву. Как и Али. Да что там, он и сам пытался обвести безумного старика вокруг пальца, лишь бы выжить. Только вот вокруг пальца обвели его самого. Агрессивно развернувшись в пятнадцатый раз за пять минут, Кихун раздражённо выдыхает и резко зажмуривается от яркого света ожившего телефона. — Спишь? — Ты больной?! — голос Кихуна взлетает на октаву выше, и он приподнимается на локте, врезаясь плечом в прикроватную тумбочку. — Сколько ещё ты будешь мне звонить? — Если хочешь, я перестану. — Что тебе от меня нужно? — закатывает глаза Кихун, игнорируя вопрос. И его страшно бесит, что нет. Он не хочет. — Значит, вербовщик тебе правда понравился? — Ты что, издеваешься? — Отвечай, — требует распорядитель, и у Кихуна колет где-то внизу живота от того, как властно и низко звучит его голос. Тело вдруг начинает странно пульсировать, и комната плывет вбок, будто он травы обкурился. — Нет, ну он конечно хорошо выглядит, но он не… — начинает мямлить Кихун, но тут же приходит в себя, задыхаясь от возмущения. — Ты вообще что ли охренел?! — Мне просто любопытно! — распорядитель тихо смеётся, и Кихун слышит, как он делает глоток. — Я понял, ты пьяный? — Ну, я выпил пару стаканов виски. Может три. — Ты звонишь мне пьяный среди ночи и спрашиваешь о моих предпочтениях. Что происходит? Только попробуй бросить трубку! — выпаливает Кихун, поднимаясь с кровати, и нервно подходит к столу, на котором стоит начатая бутылка соджу. — Я сменю номер. — Я узнаю новый. — Зачем? Чего ты от меня хочешь? Я даже не знаю, кто ты и как тебя зовут! — Кихун наливает крепкий напиток в маленькую пластиковую стопку и одним махом её опрокидывает. — Инхо. — Что? — Меня зовут Инхо. — Просто Инхо? — Просто Инхо. — А фамилия? — спрашивает Кихун. Что-то есть знакомое в этом имени, будто бы даже связанное с игрой, но в голове абсолютный ваккуум. — Сейчас скину фотку паспорта и номер страхового полиса. — Это не твоё настоящее имя? — догадывается Кихун, и распорядитель хмыкает, снова глотая виски. — Называй меня так. — С чего ты взял, что я вообще буду с тобой разговаривать? — огрызается Кихун и оскорблённо хмурит брови, услышав из трубки заливистый хохот. — Спокойной ночи, Кихун. — Подожди! — выдыхает он, испугавшись, что распорядитель снова сбросит вызов. — Что? — Когда… когда мы ехали с тобой в машине после игры, и я… короче, когда я отключился… — Кихун краснеет, и трёт рукой глаза. — Это ты засунул карту мне в рот? Трубка молчит так долго, что Кихун заглядывает в экран, проверяя, не скинулся ли звонок. — Я, — наконец, отвечает распорядитель. Инхо. — Ты же мог просто положить её мне в карман. — Не хотел, чтобы тебя обокрали, пока ты в коматозе. — Только из-за этого? — фыркает Кихун, и зачем-то касается пальцами своих губ. Будто пытаясь представить, как это было. Разум орёт отборным матом, что он разговаривает с организатором игр на выживание, но тело замирает, почти что вибрируя в предвкушении его ответа. — Я хотел… докоснуться… — наконец, отвечает он, и Кихуна словно бьёт током. Он хочет оскорбиться, сказать какую-нибудь ужасную грубость, закричать, но у него не получается выдавить из себя ни слова. Сердце подпрыгивает к горлу, дыхание сбивается, и к своему ужасу он чувствует давление в своих старых джинсах. Какой позор. — И как… как всё прошло? — выдавливает он, сгорая от стыда и ненависти к себе. Ещё секунда — и от его пылающих щёк повалит дым. Одна только мысль, что кто-то смотрел на него — связанного и с закрытыми глазами — и хотел докоснуться, выкручивает желудок наизнанку. Внизу живота всё позорно горит, и он обречённо наливает себе ещё одну порцию соджу. Так хоть будет шанс оправдаться перед собой, что просто перебрал лишнего. — Я снял перчатки… — Значит, ты носишь перчатки? — Кихун опрокидывает стопку. — Только на работе. — И что ты сделал потом? — алкоголь расползается по венам, по крупицам растворяя смущение и адекватность, и Кихун наливает себе ещё. Чтобы наверняка. — Твои губы были открыты, и я провел по ним пальцем… — Дальше? — Я раскрыл твой рот шире… Член Кихуна дергается, и он зажмуривается, медленно ложась на скрипучую кровать. Всё ясно, из-за посттравматического синдрома у него съехала крыша. Да и чёрт с ней, счастливого пути. — А потом? — шепчет он и зажимает рот рукой, чтобы не выдать сбившегося дыхания. — Я просунул внутрь карту и вышел из машины, — тихо отвечает Инхо. Кихун едва не стонет от разочарования. Нет, не то, что бы ему хотелось, чтобы над ним надругались или что-то такое. Но сейчас, когда кровь стучит в висках, а внизу живота требовательно скручивается тугой узел, ему просто необходимо услышать хоть что-нибудь. — И всё? — Кихун, я бы никогда… — голос Инхо надламывается, и в нём сквозит что-то такое, от чего у Кихуна вдруг щемит сердце. — Я и не думал, что ты… — вдруг смущается он, стыдясь своего неуместного возбуждения. — Но если бы ты только знал, как я хотел. Кихуна снова будто простреливает током. Прямо в член. Стыд забыт, и сердце разгоняется до предела, рассыпая по коже колючие мурашки. — Что… — голос Кихуна едва слышен, горло сдавливает спазм, и он сдаётся, окончательно отпуская себя. — Что ты хотел? — Я хотел… — голос Инхо становится ниже, и каждый звук остро отзывается в теле Кихуна. — Хотел снять твоё ужасное худи и провести руками по твоей груди… Его тембр такой красивый и тягучий, что у Кихуна поджимаются пальцы на ногах. Он медленно, словно во сне, поддевает край своей футболки и ведёт ладонью по гладкой коже. Бёдра дергаются, когда он задевает сосок, и с губ слетает тихий выдох. Прямо в динамик. — Продолжай, — едва дыша шепчет Кихун, отчаянно вслушиваясь в каждый вдох Инхо. — Я хотел уложить тебя на сидение и целовать твою шею… я бы оставил тебе засос, чтобы все знали, что ты мой. — Твой, — выдыхает Кихун, почти чувствуя, как тёплые губы бесстыдно засасывают тонкую кожу на его горле, и влажный язык проходится вокруг его кадыка. — Я бы спустился ниже и целовал твой живот. Закусив губу, Кихун ведёт ладонью по животу, и его пресс подрагивает от напряжения. Кожа пылает под его пальцами, будто предвкушая обещанные поцелуи. — Ммм… — неопределенно мычит Кихун, и тянет пуговицу на джинсах, пытаясь расстегнуть ее одной рукой. — Ты трогаешь себя? — вдруг спрашивает Инхо, и Кихуна словно парализует. Он замирает, вцепившись в молнию на джинсах, и тяжело дышит, пытаясь осознать, что блядь вообще происходит. — Нет… — почти вопросительно отвечает он. — А… а ты? Тихий стон из динамика пронзает его до самых костей, и Кихун так сжимает в руке телефон, что пальцы немеют. — Да. Голос Инхо ломается, и сердце Кихуна с резвостью смертника врезается в его острые рёбра. Ничего не соображая, он хаотично трётся о жесткую ткань джинсов твердеющим членом и рвано выдыхает. Под ответный вдох Инхо, Кихун зажимает телефон плечом и опускает обе руки вниз, расстёгивая пуговицу и молнию. — Боже, — одними губами шепчет он, запуская руку под резинку трусов, и перехватывает телефон свободной рукой. — А теперь? — Инхо тяжело дышит, и член Кихуна болезненно ноет от этих звуков. — Да… — Кихун давится собственным стоном, и откидывает голову назад, выгибаясь в спине. — Что бы ты сделал дальше? — Я… — выдыхает Инхо, и Кихуна разрывает на куски, когда он слышит тихий всхлип. — Я бы стянул с тебя джинсы… и взял твой член в рот… — сбивчиво шепчет он. Кихун сжимает трясущиеся губы и крепко обхватывает себя пальцами, проводя рукой по всей длине. Ладонь сухая и грубая, но во всем мотеле нет никакой смазки — он как-то не рассчитывал, что будет яростно дрочить, слушая по телефону охи-вздохи распорядителя игр. — Я хочу… хочу… — задыхаясь, шепчет Кихун, и с силой толкается в свой кулак, закатывая глаза. — Что ты хо… блядь… — хрипит Инхо, и Кихун вздрагивает всем телом. Член саднит от сухого трения, но головка настолько чувствительна, что каждое вращение ладони вокруг ослепляет. Всё его тело ноет в предвкушении, и Кихун снова толкается в кулак, сильнее сжимая пальцы. Вспышка тепла пронзает его таз, и бёдра дёргаются, как от удара дефибриллятором. Он не знает, что хочет. Что угодно — лишь бы Инхо не замолкал. Его голос ласкает его кожу, струится по кровотоку, сжимает грудную клетку и пульсирует подступающим оргазмом в его члене. Давление нарастает, и Кихун жмурится от новой горячей вспышки, быстрее двигая рукой. — Говори… — сбивчиво умоляет он, и его член сочится предэякулятом в ладонь, сглаживая резкое трение. — Я… — Инхо так тяжело дышит, что Кихун еле разбирает слова. — Я бы раздвинул твои ноги… и вошёл… вошёл в тебя пальцами… — Да, — Кихун мгновенно раздвигает колени и приподнимает бёдра. — Я бы растягивал тебя, пока ты не стал бы умолять… — Пожалуйста… — выдыхает Кихун, двигая рукой. Перед глазами вспыхивают неоновые огни, тело дрожит, и запястье сводит от напряжения. Почти, почти… — Я вхожу в тебя, я… боже… я двигаюсь внутри тебя… я… — Инхо срывается и снова стонет. — Я трахаю тебя так глубоко… — Кихун дёргается и выгибается в пояснице, едва не роняя телефон. Он так близок, что все его мышцы трясутся, а глаза застилают слёзы. — Пожалуйста, Инхо, пожалуйста… — скулит он, едва не теряя рассудок. В трубке слышится гортанный стон, и бёдра Кихуна снова взлетают наверх, охваченные огнём. — Давай, сделай это для меня… — на выдохе стонет Инхо, и Кихун кончает со сдавленным вскриком. Всё его тело пронзает насквозь электрическим разрядом, и он безвольно стонет с каждым выдохом, размазывая сперму по пульсирующему члену. Слёзы текут сквозь сомкнутые веки — он не хочет открывать глаза, жадно вслушиваясь в чужое сбитое дыхание. Будто это всё реально. Будто он не один в пустой холодной комнате богом забытого мотеля. — Я так хочу тебя поцеловать, — тихий шёпот Инхо острым лезвием проходится по самому сердцу. Кихун медленно выдыхает, и в горле встаёт ком. Он ничего не отвечает, но почему-то уверен — Инхо и так знает. — Ты же понимаешь, что это ничего не меняет? — спрашивает он, наконец открывая глаза. — Да. — Я всё равно найду тебя и остановлю твою игру. Любой ценой. — Я знаю. — Кихун слышит улыбку в его голосе. — Найди меня. Пожалуйста. — Найду. — Я буду тебя ждать. И телефон замолкает.