Близость

Перрон пропах сигаретным дымом, как его рыжая толстовка. Если подвернуть рукава, то можно заметить старые отпечатки коричневой краски. Нил потирает стёртые костяшки, царапает ногтями по свежему пластырю, фыркает от едкого дыма на слизистой — не сильно, не вслух. Ноги привычно зудят, и он перекатывается с пятки на носок, как детская игрушка-качалка. Эндрю делает первую затяжку. Его взгляд блуждает по потерянным огням города, и он даже не пытается обернуться через плечо. Ему не нужно видеть Нила, чтобы знать, что с ним происходит. Джостен запрокидывает голову, вглядываясь в чернильное небо и едва заметные разводы облаков. Холодный ветер треплет неуложенные волосы, заставляет затянуть капюшон форменной толстовки. Он хочет бежать. Как дышать, как есть и пить. Двигаться. Вперёд. Быстрее. Он хочет чёртов побег. Он не знает, от чего. Эндрю затягивается во второй раз. Нил замирает; ногами, вросшими в плитку платформы, больше не двигает. Он — статуя. Он ищет в себе уверенность, рассматривает решения. Под языком горчит; отсюда есть минимум восемь безопасных выходов и ещё два рискованных — через пути. Он бегает быстрее Миньярда, обогнать его с расстояния в пару шагов не составит труда. Эндрю лениво касается губами фильтра. Третий раз. Нил отклоняется назад и смотрит под подошву рваных кед. Куда и зачем ему теперь бежать? На груди теплом отдаёт ключ. Его так не носят вообще-то, и Эндрю стебал, но... чёрт. Посиневшие от холода пальцы безошибочно определяют контур под тканью. Нил снова смотрит на звёзды — из-за городского освещения они теряются, остаются лишь смутные отблески. До жути хочется на природу. Куда-то далеко, где в жизни никто не достанет, где нет долга и обязательств, нет знакомого клокочущего страха в груди, где твоя единственная задача, твой смысл жизни — выжить. То, что он делал всегда. Кажется, то, за чем он пришёл в этот мир. Эндрю выдыхает дым в лицо. Нил кашляет, размахивая ладонью перед лицом. Должен был ожидать чего-то подобного, но каждый раз — как в первый. С ним всё впервые. Эндрю разрешил трогать шею, хотя это казалось таким интимным, позволил ощупать лопатки, не заходя ниже. Нил хотел его всего — желательно голого, желательно в своей постели, наедине. Но он благоразумно молчал. Иногда. По большим христианским праздникам. В животе зудит, и гул поднимается выше — до глотки. Его хочется поцеловать. Нет. Это необходимо, как первый вздох, как истеричный крик о помощи. Нил проводил языком по этим губам по меньшей мере сотню раз, но ему мало — так преступно недостаточно. Он застывает с протянутой рукой в слепой и глупой надежде, которой питается по утрам, глядя на Миньярда в домашней футболке, растянутой в плечах. — Всё ещё хочешь сбежать? Если бы парень напротив, с лицом, изуродованным шрамами, и вьющимися огненными локонами, не был Нилом Джостеном, нападающим «лисов», десятым номером, он бы рассмеялся ему в лицо. Эндрю научил его честности. Эндрю показал ему, что значит доверять и выбирать защиту. Выбирать дом. Пальцы Нила застывают в сантиметрах от бледной кожи и прищуренных глаз. Он медлит с ответом, которого, в общем-то, никто не ждёт. Он действительно думает об этом. За ссутуленными плечами вратаря сверкает город, от которого двое бегут с ручкой чемодана в ладони и спортивной сумкой через плечо. Надо было выбирать машину, но Нил захотел прокатиться со стуком колёс под ухом и корабельной качкой. Он не помнит, как уговорил Эндрю. — Нет, — сквозь зубы, вместе с зажатым кислородом, — нет. Это звучит как обещание. Эндрю хмыкает и едва заметно кивает. Губы Нила на его ощущаются как рождение вселенной. Обветренные и сухие, ледяные. Нил пробует никотин на вкус и сдерживает рефлекторное чихание, от которого не смог отучиться. Проводить языком опасно для жизни — он, конечно, делает это. Эндрю кусает нижнюю губу и отстраняется прежде, чем они оба опьянели бы. Нил стискивает лакированную ручку чемодана. Не его даже — Ники попросил. Все их вещи в тёмной спортивной сумке. Эндрю не был брезгливым, и, когда он расчертил границы их «этого», стало значительно легче ориентироваться. Нил стоит в его чёрной водолазке под тёплой толстовкой и всё равно вздрагивает от порыва ветра. Поезд оглушает гудком, глаза слепят яркие фары. Эндрю находит чужую руку автоматически, не задумываясь. Он коротко сжимает кисть в привычной терпкости обещания. Они путешествовали по земле, пренебрегая временем. Кевин поистерил — не без этого, — но дал добро на отгул от тренировок, как будто он всё ещё был младшим тренером. Ваймак молча отмахнулся и посоветовал им проваливать на все четыре стороны: на каникулах он ответственности за парней не несёт, а отсутствию в поле зрения будет только рад. Эбби, когда провожала в дверях, была то ли радостной, то ли грустной: она крепко стиснула Нила, нашептав в волосы что-то про спокойную дорогу и благополучие, серьёзно кивнула Эндрю и провернула замок, сдерживая себя от того, чтобы выглянуть в окно, как излишне заботливая мать. Что ей было делать? Её мальчики наконец решились на совместное путешествие! Вдвоём! Наедине! Бэтси всегда счастливо щурилась, наблюдая прогресс Эндрю — разве она не может порадоваться за своих лисят? Ваймак пожурил её недолго, а сам осторожно смотрел сквозь лёгкие кухонные шторы. Они любили их. Нил старался показать это в ответ. Он не умел и неловко шёл на контакт, больше половины не понимал, часто обращаясь с вопросами к Эндрю, Рене или Мэтту. Дружеские взаимодействия выстраивались куда сложнее, чем его отношения, которых как бы не было вовсе. С одной стороны — потому что признаний и самого факта, что они вместе, не существовало; с другой — потому что «встречаться» — слишком слабая формулировка для происходящего между ним и Эндрю. Эндрю сказал, что Нил может прикасаться. Нил брал его за руку, когда тревожился, ложился на грудь, чтобы отдышаться после ночных кошмаров, покупал мороженое без повода и мог долго-долго смотреть в глаза. Мэтт говорил ему, что это не привычная любовь в её прямом понимании; Мэтт объяснял про слова, обещания, клятвы и страсть на грани соития. Нил удивлённо моргал, склоняя голову по-птичьи. Он отвечал, что чувствует к Эндрю сумасшедшую привязанность, а после с придыханием говорил про разрешение целовать без угрозы жизни, без травм и особого предлога. Просто так. Нил таял и в середине речи замолкал, потому что не знал столько эпитетов, чтобы суметь достоверно описать атомный взрыв, кипящий у него в груди. Эндрю. Это не мог быть кто-то другой, ведь это Эндрю. Зачем ему признаваться в любви? Эндрю и так будет рядом. Эндрю сжимает его пальцы, исписанные шрамами, как руки художника — краской, прямо сейчас. Он не собирается отпускать. Нил тоже. Джостен заносит чемодан, накрепко прижимая его к животу. Вагоны клаустрофобно узкие, поезд ведёт и качает, кто-то храпит в открытом купе. Проводница в три выверенных движения проверяет их билеты, машет рукой в сторону, приглушённым голосом повторяя номер купе и выделенные койки, одна над другой. Нил вежливо благодарит, прежде чем Эндрю с фырканьем утягивает его дальше. В купе темно, попутчиков нет, чемодан ложится под кровать. Нил ставит сумку сверху, вынимая спиртовые салфетки, пока Эндрю уверенно пытается застелить верхнюю постель. Здесь вообще-то была ванная, но они оба её брезговали, поэтому умываются из бутылки, а руки протирают салфетками, чтобы кожа не потрескалась. Нил мажет поверх кремом, который в дорогу в карман толстовки сунула Элисон вместе с гигиенической помадой. К помаде Нил отнёсся скептично, но по утрам проводил по губам, оставляя добрую половину пигмента на Миньярде, ничуть этого не стесняясь. — Будем спать наверху? — это абсолютно риторический вопрос. Эндрю хмыкает, энергично пихая подушку в наволочку, уже тянет руку за второй; одеяло одно на двоих — он был той ещё печкой. — Ты не голоден? — Нил откусывает немного от протеинового батончика. Кевин к ним пристрастился в последнее время, хотя его правильный образ жизни обшутили уже все, кто мог говорить, из «лисов» и причастных к ним. — Нет. Эндрю отрицал наличие чувства голода, как и остальных ощущений. Он мог голодать три дня, и по внешним признакам никак нельзя было этого сказать, но при этом никогда не отказывался от пиццы или бургеров и исправно питался в столовой для спортсменов под назидающим взглядом Кевина. Нил крутил эту головоломку в пальцах, отчаянно пытаясь подобрать пароль, перебирая зазубрины на металле и возможные цифры. Миньярд менял семьи чаще, чем говорил. Вероятно, там было голодно, вероятно, он научился выживать таким образом. Но когда всё это прошло, почему бы ему не переучиться обратно? Нил прикусывает щёку изнутри — он сам не спешил переучиваться. В бегах не было времени на еду: они с матерью обычно перекусывали чем-то лёгким с утра, когда солнце только поднималось над горизонтом, и ели немного мяса ночью, за несколько часов до беспокойного сна. Нил привык к коркам хлеба и батончикам в своей куртке, к конфетам с адским содержанием сахара, чтобы быстрее соображать и ориентироваться в пространстве. На бёдрах — дешёвые джинсы, краденые и рваные не по задумке модельера; поверх — исписанный учебник грамматики. Мать увещевает его местной культурой, заставляя повторять всё по несколько раз, и только после даёт поесть в тишине машины. Он помнил это, как все свои имена, как легко язык перестраивался во рту, лавируя между выражениями, вымеряя остроту высказываний. Должно быть, Эндрю испытывает нечто подобное. Он всегда одёргивал его, когда Нил ел слишком быстро, едва пережёвывая, глотал целыми кусками, как будто у него пытались отобрать. Слишком привык питаться на ходу и нервно озираться, впиваясь ногтями в мякоть хлебного батона. С «лисами» он мог говорить, хотя и долго свыкался с этим. Диалог неминуемо замедлял процесс поглощения пищи, и это единственная причина, почему они с Эндрю всё ещё сидели за общим столом в столовой для спортсменов. Ах да, ещё, конечно, социализация. Это слово противно звучало на языке, и Нил старательно избегал его. Он вешает замочек на бегунки их сумки, ключ — в связке в кармане растянутых спортивок. Нил залезает на верхнюю полку, не задавая лишних вопросов. Эндрю лежит у стенки и лениво вертит складной телефон в руках — он обещал написать Би, как только они сядут. Нил делает это, щурясь от яркого экрана. Он захлопывает крышку, ставит на зарядку и готов моментально отключиться, но нужно потратить ещё минуту на тёплую толстовку, которую он за рукава привязывает к поручню, делая себе нечто вроде мягкого бортика. Он не видит, как Эндрю усмехается уголками губ и тут же прячет это выражение за ладонью, растирая рот, как будто пытаясь стереть все эмоции. Нил ворошит смятые волосы пятернёй и выглядит милым, когда оборачивается через плечо на Эндрю, желая получить свой поцелуй перед сном. Это было их маленькой глупой традицией, которую они неизменно соблюдали изо дня в день, не признаваясь, как она им дорога. Нил спал спокойно только спина к спине. Ему было тяжело уживаться с людьми, но под конец года с Мэттом в одной комнате он свыкся и смог погружаться в глубокие фазы сна, не задыхаясь от кошмаров каждые пять минут. С Эндрю стало только лучше: первое, что он видел, когда распахивал глаза, загнанно дыша, была его спина или руки в повязках. Сам Миньярд спал чутко и обычно предвосхищал пробуждение, так что, когда Нил глотал воздух и метался, он уже был в сознании и крепко удерживал его за предплечья. Нил смотрел в глаза, как в своё спасение. Несколько раз он просто утыкался ему в шею и дышал. Столько, сколько было нужно. Возможно, долго. Возможно, вечность. Нил трёт щекой подушку и подкладывает руку под голову — в бегах он обычно спал на рюкзаке, и привычка не исчезла до сих пор. Эндрю смотрит и ничего не говорит, как всегда. Нил прикрывает веки так, что ресницы скрывают его взгляд; по выражению лица невозможно понять, о чём он думает. Эндрю обычно поворачивался спиной, но на близком расстоянии видно, как мурашки бегут по коже от дыхания в шею, поэтому он либо заворачивается в одеяло, либо отпихивает Нила к самому краю. Всё равно утром они окажутся сплетёнными в единое целое, со сбитым одеялом в ногах; Нил будет дышать ему куда-то в щёку и причмокивать, как будто ему снится что-то очень сладкое. Эндрю ставил под сомнение тот факт, что ему снится что-то кроме кошмаров. Он периодически произносил имена в полудрёме и хватался за телефон, вслепую набирая номер Жана, но никогда не нажимал на звонок, лишь глубоко выдыхая. Удивительно, что его телефон был заряжен. Впрочем, нет, не удивительно — это Эндрю его подключал. Нила искренне удивляла сама концепция писать людям о том, где он и с кем. Почти раздражала, как будто кто-то вечно контролировал его шаги. Он не мог свободно дышать, если задумывался об этом, ссылался на Эндрю. Эндрю знает, где он. Эндрю скажет, если будет нужно. Этого достаточно. — Хватит думать, — пальцы щёлкают по носу. Медные кудри облепили щёки, лезут в глаза. Нил усмехается — морщинки сходят так, будто их никогда и не было. У него удивительно гладкая кожа в местах, где нет шрамов. — Отец Мэтта всё-таки скинул мне адрес клиники пластической хирургии. Что думаешь? — Что это дорого? — Хэтфорды оставили мне внушительный счёт. Как только я разберусь с переводом денег… — Это не перестанет быть дорогим. Эндрю фактурно приподнимает бровь, и Нилу хочется ткнуть в неё пальцем. Он сдерживает себя, скользит по ткани водолазки, натягивает одеяло по подбородок. — Ну, я стану красивее. — Ты напрашиваешься. Нил хитро смотрит из-под ресниц, сползая ниже, путаясь ногами с Эндрю. — Может быть, но только чуть-чуть. — Фанатам станет труднее находить тебя в толпе. — Моих рыжих волос недостаточно? — А все твои толстовки с капюшоном станут прозрачными после хирургии? — Ну-у, в этом есть и плюсы. Меня станет труднее найти, знаешь. — И легче потерять? Бровь Эндрю ползёт выше, игнорируя законы анатомии. Нил не выдерживает и откровенно смеётся, закрывая рот ладонями, чтобы приглушить звук. — Ладно, давай спать. У меня голова болит от одних мыслей о Ники. Эндрю фыркает: — Он тебе нравится. — Я не говорил, что нет, — Нил улыбается в ладонь. — Но он может быть занозой. — Ты хотел спать. Нил всё ещё улыбается, но прерывается, чтобы дотянуться до бутылки с водой и запить снотворное из таблетницы. Очень милой таблетницы, которую ему подарила Би перед отъездом, чтобы он не забывал пить таблетки вовремя и всё в таком духе, хотя она, честно говоря, занимала несправедливо много места в рюкзаке. Нил слишком привык вымерять пространство и ограничивать вещи, держа при себе только самое необходимое. Он не понимал моду, не понимал украшения, хотя Элисон подарила ему серебряное. Нил не заложил его в ломбард только из уважения к подруге. Цепочка странно ощущалась на шее, и первое время он чесался, нервно теребя её, но потом привык и подвесил туда ключ, решив, что так будет разумнее использовать. У каждой вещи должно быть предназначение, а лучше несколько; он был бы потрясающим бойскаутом — так говорил Мэтт. Нил снова лёг и снова подложил руку под голову. Миньярд закрыл ему лицо ладонью и зашипел, как змея: — Закройся. — Я и так не смотрю, — сухими губами он осторожно коснулся запястья. Эндрю лениво отвёл ладонь и повернулся спиной, на что Нил мог только усмехнуться. Через полчаса, когда снотворное подействовало, Эндрю обнимал его со спины, короткими ногтями постукивая по ключу на серебряной цепочке. Нил тихо сопел и пускал слюни на простыню, сбив подушку куда-то выше. Вагон качало, изредка мелькал свет фонарей, но тут же растворялся в темноте. У Эндрю в долгой терапии сохранились проблемы со сном, особенно с кем-то живым и относительно подвижным рядом. Он несколько месяцев после Балтимора ощущал почти животное желание защищать, держать Нила настолько близко к себе, насколько это вообще было возможно. Но теперь, когда его шрамы оформились, а матч с Воронами был выигран, в нём как будто перестали нуждаться — так хотелось сказать. Нил цеплялся за его ладони, стоило их найти, и больше не отпускал во сне — удивительно крепкая хватка для того, кто регулярно принимает снотворное. Эндрю хмыкает, видя, как одна его рука попала в захват. Он медленно выдыхает, утыкаясь Нилу куда-то в шею, и закрывает глаза, уговаривая себя поспать те несколько часов до раннего подъёма. Кто-то из них должен был завести будильник, да?