В ночь

Дверь распахивается в ночь. После таверны, высушенной камином и жаровнями, город ложится на кожу влагой. Алмазная сетка капель недавно прошедшего дождя. Он замирает на секунду, надеясь, что это смоет дым и перегар клоповника, оставшегося позади. Тщетно. Щенок-матрос вываливается следом, повисает, разворачивает, пьяно хихикая, притискивает спиной к противоположной стене... Целоваться он даже не умеет — недаром «щенок», слюнявит, как собачий выродок мамкин живот. Но он — подходит, а это всё, что Астарион различает в бесконечных вереницах. Поэтому позволяет омерзительно мягким, как подгнившие фрукты, губам, тёплым и липким, пропитанным бурбоном, ползать по его лицу и шее в этой подворотне. Без разницы. От поверхности кожи до него самого ещё надо постараться добраться. Мальчишка присасывается к его рту — то ли пытаясь вытащить его язык себе в рот, то ли — затолкнуть свой. Понадобится ванна, думает Астарион. Думает о бадье в покоях отродий, о том, как хороша будет там любая вода — холодная, горячая, едва-едва пакостно тёплая... Главное, что можно погрузиться с головой. Будет ещё один кокон — толща воды, чтобы звуки глушились, мир тонул за деревянными стенками, свет свечей плескался отдельными всполохами в неподвижной толще, не потревоженной ни единым пузырьком ни из его носа, ни из его рта... Но без жертвы — будет плеть и грязная псарня, поэтому он играет, смеётся под чужими губами, контролирует горло и связки так, чтобы смех вибрировал на задней части гортани, выходил с той нужной бархатной подложкой, от которой щенок едва различимо скулит и чуть опадает на подгибающихся коленях. Отстранить его теперь легче, упереться кончиками пальцев в просчитанное место ниже ключиц, едва ощутимо царапнуть оголённую кожу в вороте — и оттолкнуть так, чтобы это было приглашением куда большим, чем любой поцелуй. Лёгкий звук, похожий на удовлетворённый выдох напоследок — щенок всё равно и не заметил, что он не вдыхал. — Радость, надо тебе учиться держать себя в руках, — мурлычет он, растворяя голос во взвеси дождя. Мальчишка смотрит в его полуприкрытые глаза, глотает капли вместе со словами. Его собственные глаза — пьяные, распахнутые, и даже какого-то цвета. Астариону всё равно — какого. — Я всё-таки в приличное общество тебя хочу отвести. — Я справлюсь, — мальчишка заискивает, восторженно и нетерпеливо. — Придётся поверить тебе на слово, м? Астарион ухватывает его за пуговицу на куртке, тянет прочь — выскальзывая наконец из ловушки между стеной и пульсирующим кровью телом, которое ему даже нельзя вскрыть. Его ошейник сплетён из его собственных жил, наполненных чужим ядом, каждый капилляр — прут клетки, зашитой под кожу. Сегодня он не в настроении бросаться на прутья и пытаться их грызть. Эта ночь — из тех, когда он почти согласен задремать в этой клетке, и даже привычная ненависть, из которой как будто отлит сам его хребет, его вряд ли разбудит. В ночь распахивается новая дверь, выпуская на воздух тушу повнушительнее. Повар другой забегаловки пахнет табаком, дурным пивом и сладкой свежеразделанной свиньёй. От последнего улыбка Астариона даже почти искренняя, но повару она не нравится. Он смотрит на них, смотрит на него, затем — на мальчишку-матроса. Уже не с подозрением. С тревогой. — Вы чё тут? — ворчит он. Вглядывается щенку в затуманенные глаза. — Всё нормально, парень? Астарион отворачивается, оставляя ему меньше поводов для страха. Возможно, глаза выдают в темноте. Возможно, они пересекались уже в грязных лабиринтах этих человеческих помоек. Повар не подходит, а потому его он и не запомнил бы. Смахивает с плеча мальчишки несуществующую пылинку, чуть дотрагивается до шеи, ласково гладит бьющуюся жилку... — Да, — шепчет подсказку, — конечно. — Да, конечно, — с готовностью выпаливает матросик. Расплывается в щенячье-самоуверенной улыбке воняющему сомнением повару. — Мы уходим уже, — продолжает шептать. — Мы уходим уже, не парься! Щенку уже и поводка не надо, не идёт — буквально валится следом, вниз по проулку. Астарион всё же оглядывается на секунду. Улыбается человеку, который всё так же смотрит им вслед. «Спасёшь ведь? — не то подначивает, не то надеется... — Хотя бы попытаешься?» Повар выбрасывает обрезки будущего ужина, смотрит на них в последний раз и скрывается в таверне, покачивая головой. Астарион переводит улыбку на обречённого щенка. Не пропадать же. «Конечно нет». Мальчишка — чужой лоснящийся ужин — сияет. Пахнет он лучше свиньи, но что Астариону с того? В глубине подворотни — новый поворот. Улицы и проулки ветвятся, но никуда не уводят. Дверь замка хоть и ведёт внутрь, но распахивается всё в ту же в ночь. Все следующие — тоже.