Личное кладбище

Уолтер не воспринимал звуки, не реагировал на прикосновения, не смотрел никуда, кроме как… на хрупкое тело перед ним. Оно тоже не двигалось, но Уолтер хотя-бы дышал. Прерывисто, сдавленно, но дышал. А оно… оно уже было просто телом. Девочку не спасли. Малютку ещё совсем, крохотную, безобидную - она погибла, видя перед собой не мамино родное лицо, а обезображенный жестокостью лик своей смерти. Ее можно было вырвать из лап Злодея, можно было бросить в неё «надувные объятия» и тогда, с вероятностью девяноста процентов, сокрушительный удар химии не разорвал бы её сердце изнутри, не повредил бы её внутренние органы и не оборвал бы жизнь ни в чем неповинной души, но… Но сейчас, когда Уолтер согнулся над ней, держа её, холодную, в своих руках, девочка уже даже не могла открыть своих прелестных глаз и в последний раз проститься с небом перед тем, как исчезнуть. Она не успела даже понять, что Уолтер… Уолтер ей соврал, пообещав часом ранее, что все будет хорошо.  – Уолтер, детка, пойдём отсюда, слышишь? Команда чудиков справилась, а? Уолтер! Разожми ладони… Пожалуйста.  Его сжали за плечи, насильно подняли на ноги и поволокли в сторону команды скорой помощи. Это был Ленс. Родной, привычный, тёплый. Но… Беккет не бросился в его объятия, как прокаженный, не засмеялся облегченно из-за очередной поделенной на пополам победы и не заглянул в глаза напарника с теплом, свойственным после пережитых сотрясений. Он ослаб, его зазнобило, и Стерлинг тотчас понял: девочка стала первой в личном кладбище юного агента. *** Тем вечером Уолтера обтерли одеялами, напоили чаем с успокоительными и уложили спать под присмотром психотерапевта в частной больнице агентства, а на следующий день Ленс забрал Беккета домой, аргументировав это тем, что «белые кафельные стены негативно влияют на мозги», и в уюте Уолтер придёт в себя намного быстрее. Но чуда не случилось. Стерлинг витал над напарником, как курица-наседка, ожидая любой, хотя-бы самой мелкой прихоти или просьбы, которая обязательно показала-бы, что Уолти идёт на поправку, но нет. Тут, конечно, Ленс очень сильно поспешил с выводами, ведь если свои первые похороны мужчина переживал сносно из-за более стойкого характера, то в случае с Уолтером, пылким и сверхчувствительным эмпатом, любое упоминание смерти ложилось глубокой раной на его сердце. А здесь… здесь мрачную сестру жизни он считал своей неоспоримой виной.   *** – Уолтер, поговори со мной.  … – Детка, ты же знаешь: я не переношу твое молчание.  … – Пожалуйста… … – Черт возьми. Ленс смерил парня сдержанным взглядом, оценив каждую новую морщинку на его бледном лице, а затем, перед уходом из комнаты, не устоял:  – Знаешь… зря я тебя в это ввязал, Уолтер. – Но её ведь можно было спасти, если бы ты меня не остановил!  Он сдавленно вздохнул. Обернулся, проследил за поджатыми, почти дрожащими розовыми губами, и снова повторил то, что твердил с самого начала: – Ничего уже не вернуть, Уолти, как ни крути. А будешь думать об этом дальше - сделаешь хуже не только себе, но и мне. Но Уолтер слушать не хотел. – Ее можно было спасти, я бы бросил в неё «надувные объятия», я бы укрыл от волны, я бы… Стерлинг бесцеремонно и грубо перебил его: – Укрыл-бы какой ценой? Ценой своей жизни?  Он покачал головой. Его взгляд был тяжелый и чересчур уставший за все это неспокойное время.  – Слишком дорого. – Голос звучал, как старая дверь. Хрипло, печально, но всё так-же непреклонно. – Она ещё совсем маленькая, Ленс: ей не было и двенадцати! А я… – Я сказал, слишком дорого! – Отрезал Стерлинг, а затем снова поднял на Беккета глаза: тот сидел в кровати, под пледами, обставленный кружками с чаем, но ни одна даже не была тронута им. Замер, примолк. Слёзы застыли в его глазах, тормозя падать на щеки. Увидя это, Ленс коротко вздохнул и в три шага оказался возле него. – Можешь считать меня эгоистом, малыш: ты уже много раз убеждался в том, что я далеко не самый добрый и хороший в мире человек. Но я ни за что не стал бы рисковать тобой, чего бы мне это не стоило.  – И даже смерти, – Тихо прибавил он, почувствовав на себе непонимающий взгляд.  Шуршание сбоку. Уолтер укутался в одеяло и отвернулся к стене. А затем… шепот. – Да. Ты не самый добрый и не самый хороший человек, Ленс. Что-то кольнуло глубоко в груди…  Стерлинг поджал рот, выключил телевизор и вскоре пристроился рядышком, чуть поодаль на кровати. Тишина ночи окутала холодную спальню. Никакие дорамы не смогли бы развеять эту атмосферу напряженности, возникшую между ними в тот самый злополучный день. Беккет больно прикусил щеку изнутри, чтобы сдержать жалобный всхлип, и крепко зажмурил глаза. А через минуту… на его талию вдруг крепко, по-хозяйски легла рука и, обняв, без спроса притянула к себе вплотную. Ленс притерся сзади, как большущий медведь, и пробормотал парню на ухо утешительным, ласкающим тоном: – Ты ведь мне очень дорог. –…И ты мне. – Послышалось глухое в ответ. У Ленса камень с души рухнул.  – Ненавидишь меня? Лохматая макушка покачалась из стороны в сторону. Значит, нет. – Когда ты сможешь простить меня, детка? – Спросил он снова, прижавшись ещё тесней, нежно поглаживая большим пальцем отощалый бок Уолтера.  Тот пробормотал: – Я не знаю. Но… лежи так со мной чаще. – Будет сделано. Ленс оставил невесомый поцелуй на мочке бледного, слегка оттопыренного ушка перед ним, а после улегся удобнее, подмяв юное тело под свои объятия.  – И, Уолтер… я рядом с тобой. Всегда. И всегда буду. Хорошо? – Да.