Скажи, даже если

      – Ах, Геральт, – застонал Лютик, не открывая глаз. – Прелестны твои руки, искусные и терзающие… Геральт…

***

      Дверь насмешливо скрипнула, подталкивая зачарованного ведьмака вниз по лестнице. Чернулечка, как удалось выяснить Лютику из-под опущенных ресниц, а затем наречь этим глупым прозвищем молодую темноволосую особу, не удержалась от торжествующего хохота. Она, сыто мурлыча себе что-то под нос, остановилась у изножья кровати и принялась чем-то заниматься на дощатом полу. Бард старался притвориться спящим, контролируя дыхание и совсем не шевелясь. Он не мог не чувствовать нависшую над ними угрозу в виде загадочной ведьмы, которая так легко управилась с Геральтом, и, оставшись с ней один на один, поэт старался придумать сносный способ убраться отсюда целым и невредимым.       – Очнулся? – Лютик невольно вздрогнул и широко распахнул глаза. Ведьма прищурилась, гуляя по нему взглядом ярко-сиреневых глаз, и гаденько ухмыльнулась. Барду это совершенно не понравилось. – Я думала, он сможет дольше.       Трубадур неуверенно сел на кровати, овечьи шкуры сползли с плеч на колени, он оглядел себя и обнаружил, что был в привычном пестром костюме с разводами собственной крови. Лютик испуганно икнул от нахлынувших воспоминаний о смоговом удушителе и схватился за горло. Ему было страшно открыть рот и услышать непристойные звуки, которые вырывались из него на побережье после случившегося. Чернулечка закатила глаза и продолжила работу с того момента, на котором остановилась.       – С твоим голосом все в порядке, болван, – тон ее из насмешливого стал раздраженным. Она продолжила. – Будешь петь лучше прежнего, и все благодаря мне.       Ведьма зазвенела стеклянными сосудами, которые оказались на столике неподалеку. В комнате, напоминавшей обычную спальню в дешевой корчме, запах старого дерева смешался со свежим ароматом трав и горелого воска. Но все это перебивала тяжелая сирень, которая сдавливала виски, а во рту оставляла неприятную горечь.       – Где Геральт? – у него получилось сипло, фантом рвущихся связок и вкус крови на языке заставляли его все еще аккуратничать. Хотя он бы и предпочел больше никогда не произнести ни звука.       – Выполняет мое поручение. Я ведь не похожа на благотворительницу? – ведьма сверкнула фиалковыми глазами из-под копны черных локонов.       – Но ведь это мне ты помогла, зачем его втягивать? – от возмущения он даже обошелся без драматичного хрипа, наконец овладевая собой и своим главным оружием – голосом. – Я могу отплатить тебе соответствующе, у меня есть деньги, талант и умение убеждать. Если мне не изменяет память, и мы находимся примерно в Ринде, то король Эриберт ужасно недолюбливает магов и уж тем более магичек…       Чернулечка не дала ему закончить:       – Безголосым ты мне нравился больше, – она что-то прошипела, взмахнула рукой наотмашь в его сторону, и Лютик погрузился в темноту.       В следующий раз он очнулся взмокшим с именем ведьмака на губах. Бард тут же сел, откидывая с себя одеяла, и вскочил на ноги. Ведьма лениво наблюдала за чем-то в окне, не обратив внимания на суету, которая попадала в ее поле зрения, она налила еще полстакана яблочного сока.       – Что же он там такого с тобой делает, – магичка звучала отстраненно. Поигрывала стаканом. – Ты меня даже заинтриговал.       Поэт не понимал, с кем и о чем она говорит, или только сделал вид, поэтому пропустил комментарий мимо ушей. Он поправил свою сценическую шляпу с изящным пером белой цапли, которая непрезентабельно съехала на глаза от его резвых дерганий.       – Где Геральт?       – В яме за покушение на власть имущих этой вонючей дыры, – словно кошка, она потянулась и лениво обернулась к нему, укладывая голову на спинку стула. Черные волны мягко упали с плеч. – Только не начинай опять свой галдеж, я перемещу тебя к нему, если таково твое желание, там обязан будешь повторить слово в слово: «Желаю, чтобы мне поверили, что ведьмак не виновен в том, что произошло». Но все это после того, как ты ответишь на мой вопрос.       Трубадур покосился на кроваво-красную пентаграмму, которая оказалась у его ног, как только он встал, с молочным стеклянным шаром в центре, затем проследил взглядом за всеми черными свечами, расставленными по комнате, и нервно кивнул – стоило поспешить.       – Сон, который ты видел только что и до прошлого своего пробуждения в этих стенах. Я прозондировала твою пустую башку от глупого поэтичного начала до жалкого и унылого конца. Твоя самая сокровенная мечта сбывалась там прямо сейчас, – она вдруг запнулась от смешанных эмоций, которые не давались пониманию барда. – Только сперва это был эротический сон, но не потом, – Лютик чувствовал, как жар покрывает его щеки, подбирается к шее и скрывается за воротником под чужим внимательным взглядом. – Что было потом, Лютик?       – Ты только что сказала, что видела в моей голове все. Зачем заставляешь меня произносить это вслух? – он нервничал, потому что сейчас было совершенно не до этого, потому что в Ринде, если они действительно здесь, за серьезное политическое покушение все сводилось к казни. Поэт досадливо прикусил губу, он ощущал вину и сожаление за то, что Геральту пришлось отдуваться за него и очень серьезно, сердце сжало тисками.       – Скажи мне да или нет, – магичка отставила стакан так и не притронувшись, продолжая твердо настаивать. – Скажи это вслух, так, чтобы услышать, наконец.       – Да, всегда, как никогда, – сердце суматошно забилось скорее, поэт громко втянул воздух через нос, опять забивая все рецепторы сиренью, теперь отчетливо ощущался крыжовник. – Портал, давай же.       – Он тоже слышал, – и Чернулечка сдержала свое слово.

***

      – Ради него ты сделал бы все и без чар, заплатил бы любую цену, вылизал бы мне туфли. А может, и еще кое-что, если б мне вдруг вздумалось повеселиться. – Йеннифэр поместила эту мысль ему в голову осторожно и ласково, еле касаясь своей нежной рукой. Геральт лежал на полу развороченной вдрызг корчмы после того, как джин их все же покинул. Йен сидела рядом, облокотившись на свои руки и откинув голову назад, рассматривала дыру в потолке, через которую было видно хмурое небо. Очень медленно дышала, красное от напряжения лицо успокаивалось. Дело шло к вечеру.       – Я слышала, чего ты пожелал, – колдунья не звучала так же яростно, как это было всего несколько минут назад во время сражения с духом. Только сухая констатация факта. – Я думала, что ты запал на меня.       – Возможно, – он прислушался к тишине, которая в разрушенном здании была оглушающей. На улице толпа зевак во главе с местным брюзгливым богослужителем постепенно расходилась. Благодаря своему нечеловеческому слуху он смог разобрать встревоженные родные нотки и тщательно подобранные слова в ответ на мнения о жертве, почестях и смерти самого Белого Волка. Не удержавшись, хмыкнул.       – Ты идиот, – заявила она. – Врешь себе и мне, пока лежишь и слушаешь, я права, Геральт?       – Ты права, Йеннифэр, – он прикрыл глаза, не переставая улавливать бардачные звуки, которые теперь начали приближаться.       – Ты впустую потратил желание, и ты это знаешь, да, Геральт?       – Знаю, – прошептал с нескрываемой улыбкой на губах, когда магичка уже исчезла.       – Геральт! На кой черт ты сюда полез? Зачем уперся спасать эту ведьму? Ну, какая стрыга тебя укусила? – ворчание раздавалось в двух шагах, когда в разбитом окне показалась светлая и взлохмаченная голова трубадура. – Чего разлегся? Целителя позвать? Лежи, я мигом! – и он уже собирался засуетиться и удрать в глубь города, но был вовремя остановлен.       – Будет тебе, Лютик, – Геральт сам от себя не ожидал той теплоты, которая вдруг оказалась в словах.       Он осторожно поднялся, не задевая обломки лишний раз, и подошел к оконной раме. Спокойствие и умиротворение обуревали его. Теперь стало видно, что улица совсем опустела: довольные спасением города жители разбрелись по домам или кабакам, для того чтобы отметить знаменательный день и почтить память всех павших в этом страшном бою героев. Но ведьмак был жив и очень мягок, словно что-то в нем переключилось, заскрежетало, щелкнуло. Теплая и шершавая от мозолей ладонь прильнула к чужой щеке.       Поэт в нерешительности замер на секунду, его голубые глаза распахнулись, ресницы затрепетали, и он прижался щекой в ответ, устраиваясь в чужом прикосновении. Он задумчиво поджал губы и даже вдохнул для того, чтобы что-то сказать, но его прервала ледяная капля дождя, которая бессовестно упала на кончик носа. Трубадур нахохлился и пробурчал бессвязные проклятья резко меняющейся погоде.       – Пошли отсюда, Геральт, чую, та балка вот-вот на тебя свалится, а за одной чуть что другие потянутся, – он отстранился, мазнув краем губ по подушечкам пальцев ведьмака, и кивнул в сторону ближайшей не пострадавшей от проделок Йеннифэр корчмы. Следующая капля дождя упала в покинутую бардом раскрытую ладонь.       Они неспешно брели в сторону двухэтажного каменного домика, не обращая внимания на зачастивший дождик, превратившийся в ледяной ливень. По лицу трубадура можно было прочитать, что сложные мысли прямо сейчас пытают его легкую и живую голову, было не до погоды. Геральт вопросительно хмыкнул, как делал это всегда, для того чтобы помочь Лютику распутать клубок и начать сначала. Сегодняшний и предыдущий дни были достаточно насыщены событиями и небольшими открытиями, чтобы игнорировать их без последствий. Если честно, это не было залогом для обсуждения внезапно просочившихся наружу чувств, но Геральт просто поддался моменту и сладким речам колдуньи, возможности исполнить любое желание. Он должен был объясниться, но пока не мог подобрать слов, которые помогли бы ему передать барду все, что он ощущал.       – Чернулечка отличается от типичных ведьм, которых в жизни я повидал немало. На званых вечерах они обычно отбиваются от поклонников и поклонниц, а эта казалась совсем одинокой, – продолжил увереннее. – По глазам видел, как пусто у нее в сердце, – и вновь замолчал, стараясь складывать кавардак в слова.       – Йеннифэр, – тон означал – «такова она есть, и этого у нее не отнять». Тишина вновь затянулась.       – Не помню, что кошмар, что реальность, но одно знаю точно – надо выпить, – похоже, им обоим еще не доставало сил или смелости озвучить повисшее в воздухе.       Шумное, переполненное гостями заведение затянуло двоих промокших, окутывая волшебным запахом жареной птицы и кислого пива. Кто-то сидел за столиками, кто-то подпирал барную стойку, пока по залу летали служанки, то и дело подливая. Никто не обернулся на новоприбывших, слишком занятые своим собственным опьянением, только одна девушка с тяжелым на вид кувшином в руках, которая оказалась в непосредственной близости к ним, дежурно улыбнулась новым посетителям. В обоюдном молчании Геральт и Лютик сняли комнату на двоих, как обычно делали это из раза в раз, заказали лохань с горячей водой, из-за громко стучащих зубов барда после недолгой прогулки под дождем и пронизывающим до косточек ветром. Трубадур с собой захватил кувшин с двумя пинтами, прямо на лестнице принимаясь расправляться с хмелем большими и звонкими глотками.       После того как в комнату им наконец натаскали воды и оставили отдыхать, Лютик с невероятной скоростью для вымотавшегося человека скинул липнущую к телу одежду и погрузился в тяжелое тепло, которое приятно давило на кожу. Он с нервным выдохом прикрыл глаза и откинулся на деревянный бортик. Геральт наблюдал за тихим бардом через отражение в зеркале, не спеша снимая доспехи и рубаху. Скрупулезно развесил их вещи на стуле и разложил по полу, чтобы не завонялись и поскорее высохли, все время наблюдая за разморенным трубадуром краем глаза. Возможно, именно от этого пристального внимания тот, в свою очередь, принялся икать, и так звучно, что Геральт не смог сдержать умилительного хмыка. Вряд ли кто-нибудь из них действительно понял все подлинное его значение. Он подошел к лохани с полной кружкой пива и мылом, которое осталось на столе, забытое спешившим согреться Лютиком.       – Вряд ли кто-нибудь обрадуется ведьмаку в таком виде, даже если он просто пришел просить воды, – он опускается на колени рядом с бардом и укладывает руки на бортик, изучая чужое умиротворенное лицо с большой охотой. – Так что вот, – он протягивает пинту.       – От алкоголя я еще больше разикаю-сь, – словно подтверждая, он крякнул на последнем слове. – Нужен дру-гой способ.       Геральт отставил кружку и провел по глади воды кончиками пальцев, посылая небольшую рябь. Лютик лениво приоткрыл один глаз, с интересом наблюдая за появившимися рисунками. Руки медленно двигались в хаотичном порядке, то приближаясь, то отдаляясь от грудной клетки барда, пока их владелец не отрывал взгляда от чужого лица. Поэт задержал дыхание, когда пальцы оказались особенно близко, он тут же смутился своей реакции.       – Похоже, я знаю один, – ведьмак поддался вперед и замер на расстоянии дыхания от губ Лютика, его рука со всплеском опустилась в воду около правой ноги. Геральт тихонько что-то промычал, мазнув кончиком носа по чужому. – Могу?       Лютик облизнул свою нижнюю губу, бегая взглядом и цепляясь им за все, что может зацепиться глазом на чужом лице. Пока Геральт старался дышать ровно и мягко, без лишней театральности, он понимал, что если вдруг сейчас будет поддаваться прихотям тела и сомнет чужие губы, и будет сильно вдыхать чужой запах, то это скорее оттолкнет Лютика. Нужно было слушать чужое дыхание, читать эмоции в маленьких морщинках и наслаждаться взаимностью. Ведь это было намного приятнее, и именно поэтому сердце расцветало крохотными желтыми цветами.       – Геральт, – он шептал, сбиваясь и заикаясь. – Что же… Нет, каким… Каким оно было твое последнее желание сегодня, там в старой корчме?       – Я пожелал найти слова и признаться своему самому дорогому человеку в том, что он для меня очень важен, Лютик.       – Ого, и какие же слова подсказал тебе этот удушитель, что-то особенное? – поэт взволнованно икнул и, не удержавшись, порозовел в щеках.       – Оказывается, я всегда знал их, – ведьмак новым привычным касанием ласкает лютиковскую щеку своей шершавой ладонью. На него смотрят двумя горящими глазами, с чуть распахнутыми губами – не веря, что прямо сейчас это действительно случится. – Я люблю тебя, Лютик.       Поцелуй оказывается таким долгожданным, что они оба моментально задыхаются от нахлынувших чувств и ощущений. Бард хватается за чужое лицо, беспорядочно целуя и жмурясь от удовольствия. Геральт не может перестать улыбаться и старается не отставать, ласково поглаживая все, до чего дотянется рука, в основном запутываясь в чужих шелковистых волосах. Хочется отдавать в два раза больше, поэтому он неуклюже старается оставаться в том же положении, принимая все, что сейчас дарит ему Лютик, но в то же время перенести вес и сесть удобнее. Мыло наконец дает о себе знать – мокрое и оттого скользкое, после плесков воды, оно ловко подстерегло отвлеченного Геральта и в нужный момент при его попытке подняться с колен оно оказывается под неустойчивой ногой. Ведьмак с гулким вздохом теряет равновесие, рухает в лохань, поднимая высокие всплески и несдержанный хохот трубадура.       – Ну ты и тролль, – Лютик дразнится, но из рук его лицо не выпускает, только тянется к нему и нелепо чмокает в бровь.       – Когда ты успел выучить бестиарий? – довольно бухтит ведьмак, принимая более удобное положение в полуостывшей воде.       – Не раньше часа, когда понял, что больше даже под страхом смерти не смогу покинуть тебя, тогда пришлось немного подсуетиться, чтобы хоть немного видеть мир твоими глазами, – мурлычет и ютится в лохани, согреваясь от теплой кожи. – Твой способ оказался действенным, надо почаще им пользоваться.       – Для этого совсем не обязательно икать, – Геральт прижимается к чужим губам и ехидно улыбается, чувствуя, как поэт восторжен.       – Я тоже жуть как тебя люблю, Геральт, – шепчет, глядя в глаза.       И теперь, когда все слова сказаны, все желания исполнены, монстры изгнаны, а ведьмы и города спасены, Лютик и Геральт могут остаться только друг для друга, чтобы их желание одно на двоих сбылось.