Опоздание

      Шторм сидел на пластиковом стуле своего бокса. Скоро должен был начаться чемпионат Кубка Поршня. Джексон выглядел очень измотанным, ведь он всю ночь не спал. Нет, он не переживал о гонке. Он переживал о МакКуине. Каждую секунду Шторм думал о этом человеке. О его ярких голубых глазах, о его прекрасных золотых волосах, так замечательно переливавшихся на солнце; характер Молнии сводил Шторма с ума. Сначала он дерзкий, потом нежный и добрый. Джексона заводил МакКуин. Это кумир его детства, его мечта, его фантазия. Шторм не просто любил Молнию, он жил Молнией. Каждый момент проведённый рядом с МакКуином заставлял Шторма дрожать. Джексон несколько лет пытался пробраться в гоночную жизнь, чтобы видеть Молнию вживую.       Но жить нормально Шторму не давал один факт: он не умеет разговаривать с людьми, что ему нравятся. Особенно с такими. Каждый раз, как Джексон пытался привлечь внимание Молнии, заговорить с ним, получалось как-то не так. Из рта юного гонщика вытекали оскорбления и насмешки, что поражало кумира. Шторм очень сильно корил себя за это, но ничего не мог исправить. Он очень сильно волновался при каждой встрече, что забывал о том, как надо разговаривать. "Ну, наверное, он хотя бы думает обо мне?" — утешал себя гонщик.       Сегодня Шторм решил извиниться перед МакКуином. Он даже подготовил речь для этого момента. Всё должно было произойти после заезда. Джексон представлял, как он извинится перед Молнией, как тот в ответ слегка улыбнётся ему, скажет что-то приятное. Шторма эти мечты очень радовали. Он представлял спокойного МакКуина. Он представлял, как тот положит руку ему на плечо и слегка потрепает. От таких мыслей Джексона пробила дрожь, что заставила его вернуться в реальность.       Но Шторм не извинился перед МакКуином после гонки. Не извинился и на следующий день, и через неделю. Не было смысла: Молния МакКуин скончался от полученных травм от аварии. Он не дожил даже до приезда в больницу. Молния умер, с представлением, что Шторм презирает его. Но уже было всё равно, уже было поздно.