The Humbling River

──────⊱⁜⊰──────

      Жаркое солнце пустыни оставляло ожоги на кислоте льющегося пота. Песок колол глаза, царапал глотку, но сильнее всего болели легкие, уже не справляющиеся ни с нагрузкой, ни со стрессом. Она чувствовала кровь на языке. Железом пахли разбитые доспехи. Железом пахли руки, мокрой хваткой державшиеся за поводья. Железом отдавался золотой песок и крики сарацинов за спиной.              Сердце галопом несло их к спасительным водам Иордана. Его отзвуки она ощущала под ногами, где вибрацией отдавалось дыхание коня. Тяжелое, такое же отчаянное, как у неё самой.              — Потерпи. Во имя всех святых потерпи! — крик растворялся в свисте ветра и пущенных в их сторону стрел.              Но самый страшный свист прямо над ухом. Болезненный, слишком слабый. Прямо как хваткая на поясе. Он держался на остатках воли и удаче. Придерживать не получалось, обе руки заняты управлением срывающегося коня. И только голосом могла взывать.              — Ещё немного. Я вижу его!              Надежда блестела бурным потоком на каменистом пороге Иордана. Их спасением. Лишь бы добраться! На том берегу сарацины не осмелятся продолжить погоню. Святая земля их обязательно защитит!              Иного просто быть не могло.              Но стоило в порыве пришпорить коня, как тот взвизгнул с такой болью, что у неё самой всё свело. Коня мотнуло в сторону. Стрела вонзилась в землю слишком близко к копыту.              Нет, нет, нет!              Смерть настигала их быстрее, чем им удавалось от неё убегать.              Взглянуть ей в глаза не дают. Стоило только извернуться в седле, обернуться через плечо, как обзор заслоняет фигура брата за спиной.              Она запомнит на всю оставшуюся короткую жизнь свист, который должен был забрать её жизнь. В ушах навсегда останется сдавленный хрип и глухой звук всаживающейся в плоть стрелы. Шрамами останутся синяки от крепости хвата на поясе. Эту боль они разделяют на двоих. Она чувствует в каком месте новое ранение и что оно за собой несет. Словно стрела всё же нашла свою цель.              Брат не кричит. За него сестра истошным воплем перекрикивает сарацинский смех. Так кричат обреченные на смерть. С хрипом надорванных связок. Настоящая услада.              Это бесчестный бой. Они не переступили никакие законы. Они ничем не оскорбили шакалов Саладина. Если только одним своим существованием. Но разве за это возможно устраивать охоту, словно они не франкские отпрыски, а добыча пустыни?              Первые слезы всё же сорвались с ресниц. Влага смешивается с потом и кровью. Словно терпкое вино проливается на их никому не известному подвигу. Потому что Иордан уже близко. У них получится спастись.              Брат держится так крепко, что дыхания не хватает. Оно всё у него. Жжет лучше палящего солнца кожу. И всё же она заставляет коня начать вилять. Скорость сбрасывается, стрелы промахнулись. Им удается удержаться в седле даже когда бросаются на склон реки. Удача на их стороне! Пыль взметнулась, но ноги коня не подвернулись.              Первый всплеск воды вдохнул в них жизнь.              — Ещё немного!              Подковы перестукивают по мокрым камням.              Сквозь бурный поток идти тяжело. Она дышит загнанно вместе с конем. Мокрые глаза устремлены на одну единственную точку. Центр мира. Берег был уже так близко!              Но берег покачнулся.              Боль звоном застыла в ушах и перебила все чувства. Оглушила нервы.              Стрела попадает ей в плечо.              Конь с визгом поскальзывается на камнях.              Она не слышит всплеска воды. Только холод и тяжесть.              Спасительные воды Иордана захлопнули над её головой святые врата. И пережевали тело камнями. Поток пронес её по скалам, добавив синяков и переломив стрелу в плече. Наконечник всадился глубже. Она пытается кричать, но вместо воздуха — вода. Только чудом у неё получается найти опору и встать. Мир кружится вокруг. Шумит разбивающийся об неё поток.              Кровь льется в Иордан так, словно сам Иисус обратил воду в вино. Их кровь, одна на двоих.              И в этом кровавом пиршестве они стоят отважно. До самого конца. Сестра против потока, брат против их будущих убийц.              Он всегда был отважным рыцарем. Слишком много понимал, пускай продолжал держать улыбку на лице. Так и сейчас. Непоколебимый лев срывает с головы шлем, а на окровавленных губах уверенная улыбка. Мокрые волосы стали похожими на жидкое золото. Такие же сверкающие, как обнаженный клинок в его руках.              — Стойте! — поскальзывается сестра на камнях, захлёбывается водой и собственным страхом, — Не надо!              Иордан отбрасывает дальше по течению, с ним она бьется так же ожесточенно, как с безумными сарацинскими бесами. Их конь в страхе убежал. Обид нет. Пускай хотя бы он спасется.              Они же обязаны умереть вместе.              Она не позволит брату отдать за неё жизнь. Только не так. Не под улюлюкание стрелков с высокого берега. Стрелы пускают почти вплотную. Ей страшно закрывать глаза хоть на мгновение. Слезы смывает Иордан. Первая стрела пронеслась мимо, исчезнув в волнах. От второй брат резво уклонился, словно не был пронзен со спины сразу тремя.              Он будет биться до конца. Уворачиваться от стрел, используя последнее своё везение и любовь ангела-хранителя. Идти навстречу спешившемуся сарацинскому воину, который сам едва ли уверенно стоял на мокрых камнях Иордана. Изогнутый шамшир заносится над головой.              Звон.              Меч разбивает чужое оружие.              Люди на смертном одре получают такую силу, которую не видали за всю жизнь. Брат вырывает каждый вздох у смерти и шанс спасти хотя бы сестру. Со своей участью он уже смирился.              И поэтому принимает стрелу прямо в грудь, в отместку снося голову сарацину. Лучше бы не лез с ножом на него. Лучше бы отступил к обломкам шамшира. Лучше бы вообще не совались к ним. И все были бы живы.              За что им всё это? Чем они провинились? Почему именно сейчас? Они ведь так молоды, у них, нет, у него было впереди блистательное будущее.              Почему?              У неё нет ответов и никогда не найдет их. Лишь одна единственная истинна — они будут вместе до последнего.              — Дура! — хрипит брат, не отрывая глаз от бегущих к ним сарацинов, — Беги! Меня на долго не хватит.              — Вместе, — только и сорвалось с губ вместе с каплями воды.              Она срывается с головы мокрую арафатку. Золотые волосы липли к лицу так же, как у брата. В руки она берет сарацинский кинжал, призывно блестящий на мокрых камнях.              Это будет их последняя битва бок о бок.              Брат вперед. Своим мечом встречает шамшир. Парирование. Открывает возможность сестре. Кинжал всаживается точно под ребра. Не убила. Ранила достаточно, чтобы отступил. Сарацин падает в воду.              Желания убивать не было. Никогда не было. Они ведь такие же люди, как они с братом. С пропастью из веры и Иордана. Какая жалость, что благородства никто не оценивает.              Стрелу принимает брат, став её живым щитом. Из треснувшего железного воротника было видно лишь соколиное оперение. Всё ещё на ногах. И меч крепко держит в руках.              Желание убить нет. Но обида на всю жизнь ядом отравляет кровь. Льется горячими слезами. Железом на языке вызывает тошноту. Мир кружится, тело тяжелое от боли и мокрой одежды, но она настолько стремительно бросается вперед, обратно на проклятый арабский берег, что последний сарацинский демон просто не успевает даже нанести удар. Его берет на себя брат, звоном скрещенных клинком подбадривая сестру.              Святые воды Иордана не спасут их. Земля не защитит. Есть только они — совсем юные, из послоедних сил сражающиеся за свою жизнь.              На всё воля Божья. Умереть им здесь или выгрызть у сарацинов своё будущее.                     Брат ожесточенно сражается в кровавом вине Иордана.       Сестра замахивается кинжалом и метает его в стрелка. Лезвие вонзается ровно промеж глаз.       Только последняя пущенная стрела входит как по маслу в живот.                            Вот и всё.              Когда последний преследователь падает в воду замертво, наступает тишина. И только шумный Иордан с ржанием брошенных сарацинских скакунов.              Пульс бьется в висках. Опустевшие руки дрожат, пытаясь найти опору. Плечо жжет от наконечника стрелы в мясе. Но живот… Боль отступит. Если Господь их примет, уже ничто не причинит им такие мучения. Лишь бы на небесах их не разделяли.              — О Боже… — едва слышимо стекает кровью с его уст.              Сестра улыбается точно такой же улыбкой, как всегда, делал это брат. Словно в зеркала смотрелись. Одинаковые.              Близнецы.       У умрут они вместе.              Темное пятно растекается на её тунике.              — Всё будет хорошо. Только не плач, ладно? — смех переливом колокольчиков знаменовал их покой.              Всплеск.              Недобитый её руками сарацин хватается за обломок шамшира.              Сестра не успевает ни выкрикнуть, ни броситься вперед. Ноги словно увязли в грязи. Руки обвили цепями. Да и оружия у неё нет. Даже сил подойти.                     Самое жестоко, что оставил этот жестокий мир ей напоследок.       Это видеть, как свет меркнет в глазах брата. В её отражении.                     Она запомнит вспоротое горло, из которого бурным потоком польется кровь. Как тело бездыханным трупом упадет в воду. А фамильный клинок упадет прямо к её ногам.              И только вода, бурая от крови…                            Вот тогда наступает тишина.       Тогда наступила смерть.                            Жестокие речи на арабском она не слышит. Не разбирает яростных движений обветренных от пустыни губ. Не поймет ярости в мужских глазах. На грани безумия. Наверное, ему тоже больно. От пробитого легкого. От убитых братьев. От жестокости, которые принесли крестоносцы на их землю. От бесконечного, непрекращающегося круговорота ненависти. Каждый день на святой земле льется кровь, словно во славу Всевышнему. И не важно каким именем его кличут.              Не чувствуя ни злости, ни счастья уже не сестра поднимается свой фамильный клинок. Яркий сапфир блеснет в навершии меча.              — Я не хотела… — хрипит с кровавыми пузырями, — …ничего из этого.              Но желания далеко не всегда оправдывают реальность.              Наверное, сарацинский воин разозлился именно из-за этого. Этого праведного равнодушия. Дерись, франкская девчонка! Умри неверная достойно, а не как кусок мяса!              И она поднимает меч в противовес обломку. Сияние равнодушия против осколков ярости.              И тело становится таким легким, словно нет ни стрелы в животе, ни выжженой пустоты в груди. Движения точные, сильные. Так сражаются искусные фехтовальщики. Так сражался её брат. С эхом чужой ярости и твердостью духа.                     Бой закончился единственным победителем. Но и тот вскоре упал в воду Иордана, исчезнув с головой в потоке.                      И только золотые волосы будут блестеть на серебре волн.              

──────⊱⁜⊰──────

                    Года проносятся в потоке времени, ничего не меняя. Люди не менялись.              Святая земля Иерусалима была одновременно центром мира и абсолютной пустотой. Мера обреталась в сердце каждого ступившего на песок и камни. Кто обожжен яростным солнцем, не ведающем ласки. И всё же кровь продолжает литься рекой. Бесконечные битвы, бесконечные жертвы. Фанатичное желание обладать сводит людей с ума. Забываются заповеди Божьи. Искажаются в чужих речах и желаниях. Только совесть становится мерой добра и зла.              Она единожды была в Святом городе. Всех представителей знатных домов созвали на коронацию нового короля-мальчишки, бывший не старше неё самой. Видела его украдкой, когда высокие мужчины расступились на миг, но лица не запомнила. Им место выделили на самых задворках, как показатель их незначительности. Она стояла почти в дверях, за спинами отца и брата, который держал её руку, словно боясь потеряться. Они всегда были неразлучными.              — Теперь мы все будем служить ему, — шепнул брат благоговейно. Взгляд его был устремлен на престол, когда же сестра смотрела на иной. Не земной.              Храм Гроба Господня был центром их мира. Её, рожденной на святой земле. Её, вторящую молитвам. Её, рабе Божьей.              Наверное, из-за детского неокрепшего ума это воспоминание въелось в неё с такой силой, что даже в смерти она оказывается вновь там. Не видя, но чувствуя возлагаемый царский венец на голову мальчишки. Не видя, но ощущая каждой клеточкой тела близость с Богом. Что-то большее чем все собравшиеся. Чем новый монарх, чье имя восклицали верные рыцари.              «Балдуин!» — уносилось под самый купол. Откуда свет разрезал полумрак.              Запах ладана бальзамом покрывал её душу. Она трепетала пред этим местом. Пред чувством, охватившее всё её естество.              Имя резонировало в костях, дрожью проносилось в плоти, но сердце становилось крепче. Она верила, что если он оказался здесь, и имя его раздавалось в самом близком к Богу месте — это что-то должно значить. Если она оказалась здесь, пускай на пороге, почти вытесненная, значит это что-то значит. Зачем-то же приходят люди на этот свет. К чему-то божественное проведение подводит. И раз она здесь, сжимая руку брата, который не смотрел на неё… Где фигура отца оставалась отрешенной, пустой, словно призрак.              И только имя.              — Балдуин, — оставалось вкусом свечного дыма на её губах. Едва слышимо, полностью проглоченное в громе голосов сильных мира сего.              Но она знала. Здесь молитвы слышат. Даже настолько тихие.              Она смотрела на столб света, на танец дыма в нём.              «Балдуин!» — полнился крик, искажаемый гневом на мусульман и жаждой власти. Порочное человеческое желание богатства. Слепой веры в своё, личное. Не в общее, не для других.              — Балдуин, — шепчет девочка, вкладывая в это незнакомое имя силу окрепшего сердца. В нем есть мера добра и зла. Знание правильного, голос совести. И пускай оно тоже личное, жалкое человеческое, она отчаянно смотрит на купол, моля направить.              Если она всё делает правильно, так пусть Господь её не оставляет.              «Балдуин!» — затихают голоса.                     

Тишина опускается на них саваном.

                    Что-то не так. Она помнит, после коронации начались празднования, всё завертелось, загудело пуще прежнего. Во дворце лилось вино, играла музыка, но они покинули Иерусалим раньше, чем ночь опустилась на город. Их не представляли ко двору. Отец не желал показываться на глазах знати дольше необходимого. Брат тогда так обиделся на отца. Юношеское сердце желало познакомиться лично с королем и преподнести ему клятву верности. Отец же всё решил за них.              Сейчас же, в этом сне, всё замерло, словно на границе. Мир вот-вот треснет.              Она встала на перепутье. Чувствует эту границы так же четко, как порог храма, в который уткнулась пятками. Под опустившимся на них саваном из дыма и ладана она вспоминает.              Всю людскую жестокость, с которой друг друга резали крестоносцы и сарацины. Как горят деревни, оставляя без дома и родных. Как рушатся дворцы и храмы. Как улыбаются, а в следующий миг вонзают в спину нож. Как мольбы о помощи остаются неуслышанными. Как месть отравляет души. Как горе ломает до основания всё, что построили у себя внутри.                     Рука выскальзывает из руки брата.                     Да, этот мир такой тяжелый. Он жестокий и не справедливый. Но даже так, она будет бороться. Не ради королевского имени на устах, но за те чувства, которые она вкладывает в него. Ради справедливости. Ради мира, а не войны. Ради тихого счастья, без сотворенного чужими мечами горя.              Она отдаст всю себя. Пускай её будущее будет для других.              Она возьмет на себя чужие горести. Не ради похвалы, но из желания мира. Чтобы другие не испытали того, что выпало на её долю.              Быть может это правильно? В этом есть смысл?              Ради этого стоит жить?                     В гробовой тишине раздается хлопание крыльев.                     На порог храма опустился белый голубь.              Впервые в этом сне она улыбается. И с улыбкой срывается с губ уверенное, принятое спокойно.              — Балдуин.              

      ──────⊱⁜⊰──────

             

Первая проверка её клятвы пришла в следующий же миг.

                    На губах всё ещё ощущался вкус ладана и чужое имя, незнакомым эхом оставшееся в пересохшей глотке. Сглотнуть даже не получалось. Ни на что не хватало сил. Даже открыть глаза. Тело горело. Словно её только что выплавили заново. Остыть не успела. Постепенно приходила прохлада. Возвращались чувства. Ощущение бренного тела. Границы своей сущности.              Ожидая узреть Ад, приоткрыв глаза, она видит бескрайнее звездное небо.              Огни словно жемчужины рассыпаны на темном бархате. Мерцают слабо, дрожат только от одного её дыхания. Она лежала на твердой земле, но переживала — не упадет ли в этот бездонный купол. Одно движение — и всё рухнет. Непостижимый простор. Такой близкий и одновременно далекий до невозможного. Вот бы коснуться их рукой. Окунуть ладони в звезды, как в воду Иордана.              Не получается. Даже со всей скопленной силой, потраченной на вытянутую к небесам руку.              Она горько усмехнулась. Ожидаемо. На что она рассчитывала?              В миг, когда смиряется, скромно принимает своё место в этом мире, опускающуюся ладонь ловит другая.              Сухая, мозолистая, но такая теплая. Даже не сразу поняла, насколько замерзнуть успела. На смену дневному жару пришел ночной мороз пустыни.              — Рано сдаешься, — слышится незнакомый мужской голос. Смешинка в нём добрая, поддерживает в ней по-детски наивные надежды.              Кто это? Друг или враг? Не имеет значения. Она слишком слаба, чтобы дать отпор, а голос слишком мягкий, чтобы испытывать угрозы от незнакомца. Чему быть, того не миновать. Доверие приходит так же неотвратимо, как прилив сил в её заново выплавленном теле. Не нужно было слов ему. Он почувствовал всё сам, вовремя потянув на себя. Помог вернуть землю и небо на свои места. Вот звезды над головой, а она сидит на земле. Во всё ещё влажной одежде.              Света не хватает чтобы разглядеть фигуру перед собой. Темная, почти пугающая. Незнакомец сидел перед ней на коленях, а за его спиной была ночь и звезды.              — Спасибо, — выдыхает хрипло. В горле оставался песок и дым храмовых свечей.              И только сжимающая живая ладонь давала понять, что всё это — не сон, а реальность.              — Не стоит благодарностей. Я лишь немного помог. Вот. Лучше попей. Тебя наверняка мучает жажда.              Вода в пустыне — дар, к которому стоит относиться со всем уважением. Припав губами к бурдюку, ни одной капли не пролила. Стало легче. Но с уходящим першением в горле, появляется тоска.              Исчезает вкус чужого имени на губах. Тяжелого и одновременно прекрасного сна.              С неозвученной благодарностью она возвращает воду хозяину. Оставила половину, не смея брать больше нужного.              — Легче? — интерисуется незнакомец, не откладывая далеко бурдюк.              — Не знаю, — выдыхает честно.              Как на исповеди.              — Расскажи мне, дитя. Что ты чувствуешь?              — Тоску. Словно я осталась совсем одна.              — Но как ты можешь быть одна, когда я прямо перед тобой? Когда целый мир вокруг тебя. У тебя есть любовь Бога и ты сама.              — У меня словно что-то отняли. Я чувствую землю под собой, — и пальцы её рыхлят песок, — Но нет опоры.              — К сожалению, опору тебе придется заново искать. В самой себе.              Она смотрит прямо перед собой. На чернеющую землю и горизонт, где твердь встречается с небом. Она всё ещё сжимает чужую руку, боится отпустить. А он и не вырывает. Просто есть. Она сама отпускает. Прямо как руку брата во сне. Когда чувствует — пора.              На место храма пришел мир. Полный красоты, чудес и горестей. И как бы не было страшно, она действительно чувствует то, о чем говорил незнакомец. Есть он. Есть мир. Есть она. И это придает смелости.              — Где я?              — А ты оглянись. Прислушайся.              И она прислушивается. Плеск воды. С трудом обернувшись, вставая на четвереньки, ей предстает другая сторона горизонта. Там, где зреет рассвет. Ночь истончается, звезды гаснут, а небо становится самого нежного фиалкового оттенка. Красота вдохнула в её грудь воздуха. Получается подняться одним слитным движением. Без боли.              Рассвет на противоположном берегу Иордана.              — …у нас получилось…              Незнакомец не стал поправлять. Только задал очередной вопрос.              — Что ты видела?              В свете предрассветного неба она начинает лучше видеть его очертания. Пропадает постепенно, неумолимо, ощущение чего-то не от мира сего. Этот незнакомец торопился поймать ускользающий момент перед рассветом. И ведь получается. Она даже не удивилась тому, что он знает про сон.              — Храм Гроба Господня. Я была там с родными. На коронации, — сбивчиво, ловя на ходу ускользающие детали. И вспоминая выжигает на памяти. Лишь бы не забыть, — Я стояла у самого порога. Дальше всех от короля. Но слышала, как все восклицали его имя.              На мгновение она забыла его.              Но губы сами вспомнили.              — Балдуин.              И вновь ладан и дым.              Сердце испуганно забилось в груди. А голова вспоминает. Голова в ужасе понимает, что это имя правящего прямо сейчас монарха. Во сне она не поняла. Воспринимала его без призмы уважения и дворцовых манер. Просто «Балдуин».              А незнакомец ловит перемены на лице. Как сердце ожесточенно сражается с разумом.              — Запомни этот сон. Никогда не забывай, что ты чувствовала и какую клятву дала перед Богом. Теперь это твоё предназначение. Ради этого тебя вернули.              Даже проснувшись, она не может облечь своё обещания в слова. Это что-то внутри. Неописуемое. Внушающее трепет и страх.              Но на место благостного сна приходит жестокая реальность.              — Где мой брат?              Ладонь ложится на живот, где должна была быть смертельная стрела. Ничего. Только рваные края туники.              И вот тогда она наконец просыпается. Абсолютно жестоко. Как сброшенный на землю мешок с камнями. Судорожные вдохи, словно впервые вздохнула полной грудью. Словно вспомнила как жить.              Лучше бы не вспоминала. Потому что своего брата она находит в пяти шагах от себя. Головой к рассвету. Первые лучи золотят нити волос. Точно таких же, как у неё самой. Всё ещё мокрый. Ледяной.              Не живой.              Вот что она потеряла. Часть души. Своё отражение. Свою жизнь. Одна на двоих.              Небо грохнулось на голову. Земля раскололась. Она падает вновь на землю. Больно бьется коленями, но всё это настолько не важно. Вместо журчания Иордана в пустыне раздается отчаянный крик. Только не слышит его. Уши закладывает или голос пропадает — не знает. Реальность смешивается со сном. Вот чью руку она отпустила. Она отпустила своего близнеца. Самого важного человека. Без кого жить не может. Никогда даже не пробывала. Люди рождаются и умирают в одиночестве, но они даже в рождении и смерти были вместе. Всегда. Иного бытия себе не представляла. Никогда.              И только эхо всё раздается в теле, заглушая горе.              «Балдуин»              Не дает забыться.              Льются слезы рекой. Мольбы возносятся к небесам, лишь бы поменяться местами. Почему он, а не она?              — Потому что на всё воля Божья. Не сомневайся в нем. Не сомневайся в своём сердце.              Мир размылся от слез. Голова кружится. Но у неё получается обернуться на незнакомца. Застревают злые слова в глотке. Разрывающееся сердце не может исторгнуть боль кроме как осипшем плачем.              Белый крест на черном одеянии. Госпитальер.              — Как тебя зовут? — хрипит в перерывах между всхлипами.              — Это не важно. Но твоё имя я запомню. Жорданé де Бельрергар.              Госпитальер вдыхает холод ночи и свет нового дня. Словно пропускает сквозь себя всё её горе.              — Я буду молиться за тебя и твоего брата. Ты можешь не верить мне, но поверь в Господа. Твой брат в лучшем месте. А нам ещё нужно потрудиться.              Жестоко. Как жестоко!              Жордане падает на тело брата. Обнимает, словно может его отогреть. И плачет так долго, что рассвет наступил. Зной возвращается. Звёзды исчезли без следа.              Как и госпитальер.              На его месте появился конь со следами их крови на белой гриве. Стоял тихо, послушно, с виновато опущенной головой. Словно понимал всё.              Жордане кивает сама себе. Встает на ноги, казавшиеся ей чужими. Всё тело вмиг показалось настолько чуждым, словно вовсе не её. Зарывается пальцами в гриву. Сжимает крепко. И слезы вновь потекли по лицу. Она их прячет в холке.              Смирение выбивает воздух из легких одним слитным выдохом.              — Так тому и быть.              Эхо боли смешивается с эхом сна, становясь ни то благословением, ни то проклятьем.       

«Балдуин»

──────⊱⁜⊰──────