The Humbling River

──────⊱⁜⊰──────

             Печали и тревоги никуда не уходят. Вино способно лишь притупить, дать возможность не замечать их на краткий миг. Без угрызения совести смеяться в голос с выступления шутов. Пестрить шутками, вызывая чужие улыбки. Вино дает телу лёгкости, игнорируя бренную тяжесть.              И словно в действительности впереди только долгие годы процветания. Бескрайнее море возможностей, сулящие только счастье.              Слишком велик соблазн поверить. Ухватиться за этот мираж.              Вино обнажает желания людские. Цепи приличия и воли ослабевают, давая человеку иллюзию вседозволенности. Колкость языка, громкость звуков, смелость касаний. Будучи соучастником этого пира душа не кривится, хотя здравым рассудком Жордане понимает, как это неправильно.              Нет, она не опустится до колких и едких речей Реджинальда, показывающий всю его опасную натуру. Она не опустится до Рене де Шатильона, посмевший приставать к молодой служанке, приставленной к его крылу стола. И не опустится до Ги де Лузиньяна, оставивший свою прекрасную жену в гордом одиночестве. Он просто ушел к своим соратникам, запевая не самые приличные песни громче остальных.              Где рыцарская доблесть, слава о которой так кружила голову Жордану? Окажись он на её месте, имел ли он иной взгляд на вещи? Осудил бы он или же присоединился?              Жордане не может присоединиться. Она отвечает скромной улыбкой на заинтересованные взгляды придворных дам. Она каждый раз теряет дар речи при сальных шуточках от Реджинальда, не желая отвечать.              И глушит своё недовольство вином.              Единственное что её держало здесь, это присутствие короля.              Но и тому явно это всё надоело.              Весь стол обращается к его центру, когда фигура короля поднимается. Все поднимаются следом. У Жордане кружится голова, но взгляд её безошибочно точно прикован к бликам в прорезях серебряной маски. Король принимает восклицания долгих лет процветанию Иерусалима и нетерпение, с которым рыцари ожидали ухода короля.              После него здесь не останется границ.              После него здесь не останется ничего достойного.              Да, вино обнажает истинные желания. Наперекор правилам приличия, некогда железной воле. Потому что иначе бы Жордане никогда бы не осмелилась выскользнуть из-за стола, пока гости ещё не успели усесться.              И она летит, как призрак, как дух, ловко уворачиваясь от кресел, раскинутых полов плащей. Пригибается за широкие спины, словно не взглядов боялась, а сарацинских стрел.              Но они всё же её настегают. В Реджинальде, обнаруживший пустеющее место рядом с собой. В Агнесс, которая замечает синий блик с золотом коротких волос между мраморными колоннами. И даже Сибилла, погрустневшая ещё больше от ухода брата, удивилась, насколько резво дерзкий мальчишка решил покинуть этот фарс.              И правда ведь симпатичный, красноречивый, такой простой и открытый. Теперь она понимает, почему молва о нем не унималась во дворце. И пуще прежнего разгорелась, когда придворные дамы не нашли его на прошлом месте. Убежал, словно знал — не дадут покоя. И убежал прочь. Хотя Сибилла бы не отказалась поболтать с ним лично, будь мальчишка настолько дерзок, чтобы вновь подойти близко к ней. Она бы даже позволила ему сесть рядом. Но увы, соседние места рядом с виновницей торжества опустели, вынуждая коротать своё одиночество только с кубком вина.              Но не только Сибилла страдала от одиночества.              По-настоящему одинокий человек растворялся где-то в бесконечных коридорах собственного дворца.              Если суждено им поговорить, — молилась Жордане сквозь сбитое вином дыхание, — то пускай она его найдет.              Потерянного из виду. И ведь не скажешь, что король был болен. Ускользал он прочь из зала стремительнее, чем Жордане удавалось его нагнать.              Пылающие факела. Стоящая неподвижно стража. Эхо музыки о мрамор, гулом отзывающийся в голове. И собственный пульс в горле.              Зачем она пытается его поймать? Ведь беседа может случиться завтра, король обещал. Она выполнился свою часть сделки? Они смогли выстоять?              Но вино твердило истину — она просто хотела лицезреть его чуточку подольше. И, быть может, у неё получится поднять настроение тому, кто этого достоин больше всего…              Ночь опустилась на Иерусалим. В потемках скользят тени. Шаги, шорохи одежд и плаща.              Когда Жордане выскакивает на перекресток, словно пробка из бутылки вина, судьба к ней проявляет сострадание.              Она видит его спину. Тянущийся за ним плащ.              Ускользающий за поворот.              — Ваше Величество! — звонко раздается её голос. Слишком честно, неприкрыто лживой маской чужой личины.              Вино обнажает больше нужного. Едва ли способна контролировать, но эта погоня выветривает излишки. Позволяет понять сразу свой просчет. И в горечи упустить такие важные мгновения.              Замершая Жордане вновь срывается с места. Несется во весь апорт, в коротких волосах чувствует холод ночного ветра. Он заполняет полную грудь. Она практически летит, подхваченная им.              В единственной надежде — не упустить.              Не упускает.              А буквально врезается в него.              Балдуин едва не падает, когда юноша влетает в него со всего размаха. Сам виноват, не стоило самому так выходит из слепой зоны. Да и сил своих не рассчитал, самоуверенно намереваясь его поймать. Узнал. Даже верил, что устроенная погоня за ним была его рук дела. Что-то подобного он от него и ожидал, метаясь между желанием поскорее вернуться в свои покои и необходимой встречей. Верил, что сил у него достаточно осталось.              Но столкновение выбивает из него дух. Онемевшие руки хватаются за плечи Жордана, в попытке позорно не упасть.              Звон железа о мрамор.              — Ай! — давится Жордан всем сразу.              — Прости! — тут же разжимает руки Балдуин.              Рана на плече. Забыл.              И отступая на шаг, сам вновь спотыкается. О собственную сорвавшуюся корону.              Теперь Жордан его ловит. Насколько сильна его хватка Балдуин не понимает, не чувствует, но удержаться на собственных ногах получается.              А затем слышит смех.              В темноте одинокого коридора.              — Это я должен просить прощения. Мне не стоило так нестись сломя голову.              Разрывается касание.              Балдуин запоздало понимает.              Тревога взрывается блеском собственной короны на полу. Лунный свет едва проникал тонким лучом в его личное одиночество.              Жордан сам падает на колени перед королем. Но не в повинности за свой проступок. Он всё говорит своими деяниями. Молча поднимая корону с пола. И протягивает её двумя руками.              — Это же ваше, да? — и вновь улыбается. Широко, словно это была какая-то ерунда. Корона Иерусалима в его руках.              Балдуин вдыхает впервые за эти мгновения.              — Думаю, да.              Жордан не увидит улыбки за серебряной маской, но услышит её.              Король сам возлагает на свою голову свой венец. Руки Жордана её не удерживают, не жаждут власти, которая она ознаменовала. Будь у Балдуина выбор, он бы тоже его не принял по собственной воле. Колкая зависть пронзает грудь. Балдуин ведь не мог себе позволять подобной легкости. И всё же позволяет.              — Так что? Ты добился своего. Поймал меня. Что дальше?              — Я не хотел.              — И всё же сделанного не воротишь. Или же всё же позволишь мне оставить остатки достоинства и вернуться в свои покои?              Как же забавляет Балдуина видеть эти сменяющие друг друга эмоции на юном лице. А вот не нужно было пить столько вина, если не умеешь держать себя в трезвом рассудке. Хотя Балдуину легко говорить такое, сам и капли в рот не взял. И всё равно ведь подначивает как такой же мальчишка, а не венценосный правитель в собственном дворце.              — Если такова ваша воля, то я повинуюсь ей.              — Правда? И ты должно быть лучше знаешь, чего я желаю?              — Ну хватит, я всё понял! Простите меня, поспешил. Честно, я каюсь.              И Балдуин смеется впервые за сегодняшний вечер. Когда он в последний раз встречал такого смелого человека? Отвечать так просто ему, а на смех над собой багроветь настолько сильно, что даже в полумраке Балдуин мог разглядеть.              — Раскаяние это хорошо, но будет ли что-то весомее твоих слов?              — Казнь в такой праздник будет лишней, — корчится в перекошенной усмешке.              — И то верно, — король притворно задумывается, — Тогда я приговариваю тебя к лишению основного веселья. Хватит с тебя вина и компании Реджинальда.              — От такого наказания я не откажусь, — пряча взгляд в пол.              — Звучишь так, словно тебе даже в радость.              А как же блестят глаза в темноте. Как вода Иордана под лунным светом.              — Когда наказание исполняет твое желание, иного просто быть не может.              — Только не говори Реджинальду, он обидится.              — Если вы не расскажите, он не узнает.              Светлые глаза в прорезях маски хитро щурятся.              — А вот сейчас ты уже заходишь на опасную территорию. Я ведь и правда могу обидеться за обвинение в длинном языке.              Тревоги ослабляют цепи. Жордан распрямляется, разводит руками так легко, словно действительно ерунда всё это. Совершенно пустое. И одновременно бесценное.              — Иначе я не могу объяснить всё то, что со мной приключилось за этот день. Это ведь творение ваших рук.              — Не только моих. Я бы сказал это общие усилия, — сознается Балдуин в своих не самых достойных поступках.              И понимает, что это была одна из тревожащих причин. По тому, как юноша распрямляет плечи, голову выше поднимает. Выше даже самого короля.              — Тогда с вашей матушкой я поговорю позже, — руками упираясь в бока, — А сейчас я желаю обсудить границы.              Какой серьезный. Балдуин едва сдерживает новый приступ смеха. Не удержался от очередной попытки поддеть.              — Тебе ведомо такое понятие? Не заметил пока.              Балдуин достойно умел принимать как победы, так и поражения. И в этот раз его лобовая атака разбилась о стены возрождающейся крепости Бельрергар в лице одного очень непостоянного мальчишки.              Ведь ни одного мускула не дрогнуло на его лице. Спокоен и невозмутим.              — Я рад что смог вас развеселить, но думаю вы правда устали, чтобы и дальше вести эту вздорную беседу посреди коридора.              — Первая светлая мысль от тебя, — прозвучало слишком резко, но тяжесть усталости так и гнула ему спину.              — Так что дальше? — ожидая прямого приказа.              Балдуин поднимает взгляд, удивленный таким отступлением. Он что, действительно отпускает его? Обиделся? Испугался? Ни что не похоже на правду.              — А у тебя есть ещё что мне высказать?              — Очень много, — противоречат слова его внешнему виду.              — Мне стоит уже бояться?              — Вы слишком смелый, чтобы бояться меня.              Смел. Отважен. Стойкости духа поражались многие в Иерусалиме и за его пределами. Но на деле не все баллады отражают истинную правду. Они умалчивают тайны, скрываемые за слоями одежд, за приказами, за страхом.              Да, Балдуин не боится этого мальчишку, но страшится того, чем он может быть.              Ангелом, дьяволом, прецедентом. Его шахматная доска может быть смахнута легким движением. Всё потеряет или же обретет выход из патовой ситуации.              — Могу сказать тоже самое о тебе.              Смел ли Жордан или отчаявшийся настолько, чтобы идти на такой шаг? Из искренней непосредственности ли все эти слова рождаются в его груди? Смех. Честное возмущение.              Жордан нуждался в Балдуине больше, чем сама корона в Бельрергаре. Эта авантюра уже привлекла слишком много внимания, как в Иерусалиме, так и в Дамаске.              Балдуин не имеет право бросить Жордана на растерзание. Не после всего, что он сделал.              — Хорошо. Иди за мной.              И Жордане пойдёт, даже если бы вел король её на плаху.              Медленно. С гудящим эхом усталости, вторящая несмолкающей музыке. Где-то совсем во дворце танцуют гости, а хозяева тяготятся мыслями о будущем. Прямо здесь и сейчас перестукивают каблуки сапог и туфель в пьяной пляске, пока король неотвратимо приближал выбитый с боем разговор.              У Жордане кружится голова от вина, страха и переполняющей боли. У Балдуина сражение с собственным телом, теряющее контроль. Жордане пытается идти прямо, выверяя каждый шаг. Балдуин пытается не хромать. Но у обоих получалось из вон рук плохо.              Факел за факелом. Шорох за шорохом. Шаг за шагом.              Пока они вновь не выходят под лунный свет.              А под ногами мрамор не сменяется галькой.              — С учетом того, как трепетно ты относишься к цветам, мне хочется верить, что это место тебе так же придется по душе.              Журчит вода в фонтане в самом центре небольшого внутреннего сада. Она серебром переливается под лунным светом. Всё кругом почти кромешный мрак. Сад огорожен живой изгородью плотного кустарника, не позволяя пробиться свету факелов из дворцовых галерей. Тропинки из мраморного крошева святились белым. Словно лунная тропа, ведущая к их новому пристанищу на неопределенный срок.              Король проходит уверенно, зная свои владения. Безошибочно находит скамью, прямо рядом с журчащим фонтаном. И опускается не глядя, лишь нащупываю немеющими конечностями.              Несмотря на мрак лунный свет отлично выделял блестящую корону и то, с каким трудом король двигался. Словно измученный длинным походом старый рыцарь.              Когда король смеется или подшучивает над ней, Жордане забывает о истинном положении вещей. Почему все здесь собрались. И почему здесь оказалась именно она. И это вызывает новый приступ тупой боли в груди. Она заставляет кривить лицо.              — Что ты там застыл, — раздается голос короля в саду, — Присаживайся. Коль вынудил то не заставляй меня хотя бы ждать.              Да. Всё верно. Времени у них действительно мало.              И поэтому Жордане входит в сад широкими шагами. Уверенными, скрипя камнями под подошвой. Опускает лишние формальности, садится прямо рядом с королем, на другой коней скамьи. Балдуин даже не успел задать первый вопрос, как правда полилась из уст неудержимым потоком.              — Мне нужно знать кто ваш друг, а кто ваш враг. Я желаю служить вам верой и правдой, но моя служба, как оказалось, не ограничивается только восстановлением крепости. Восстанавливая Бельрергар, я привлекаю к себе слишком много внимания, а это влечет за собой решения, которые могут повлиять на вас. И я не желаю по незнанию навредить вашим планам. Вы не обязаны делиться ими со мной, но я обязан держать данные клятвы. Вам и Сидону. Сделанного не воротишь, всё верно, и поэтому я прошу хоть каких-то разъяснений, как мне стоит поступать. Бельрергар вассал Сидона, от этого никуда не деться. Но теперь Сидон под властью вашей матушки. И это я уже точно уяснил, с учетом того, насколько Реджинальд Сидонский верен своей супруге. С первого взгляда Агнесс мне показалась… серьезной фигурой, но преданность её вам и вашей сестре крепка. Однако же, ваше доверенное лицо, барон де Ибелин, отозвался о ней как о… опасной интриганке, которая пускай и в вашей партии, но действует согласно своему видению. Если я выступлю против вашей матушки, я выступлю против Сидона, а это далеко не благоприятно отразится на Бельрергаре. Я готов доверить вам свою жизнь и крепость, но как любой человек, я боюсь умереть, не успев достичь своей цели. Вы писали, что окажете нам более весомую поддержку, но не только сарацинская конница нам угрожаете. Мне страшно получить нож в спину. Быть обманутым вашей матушкой и потерять вашу милость.              Балдуин молча выслушал всё. Эта исповедь на одном дыхании, слишком связная для юноши, которого так сшибает вино. Слишком проработанная для того, кто столько раз был сбит. Жордан слишком быстро разобрался в своем положении. А это значит Балдуин не зря направил именно Ибелина.              — А как бы ты поступил?              Гудящая голова вела ожесточенное сражение с волей Жордане. Тяжело втягивая холодный воздух, она берет паузу. Запускает пятерню в короткие волосы и упирается локтями в колени. Спина гнётся. Глаза невидяще бродят по гальке под ногами.              Журчит вода в фонтане. Пищит в ушах.              — Продолжил бы подыгрывать. Хотя я плохо лгу. А значит нужно мешать ложь с правдой. Я буду искать рациональное зерно. Выверять значимость. Быть безопасным ей и Сидону. Пока это не столкнется с их интересами.              — По какой причине ваши интересы могут столкнуться?              Жордане жует губы. Жмурится до искры под веками, словно пытаясь выучить сложный урок. Король её учил прямо сейчас, оценивал умственные способности.              — Договор с Сидоном заключается в том, что я буду обязан по первому зову оказать личную поддержку Реджинальду. Пока мы обговаривали только мечом. Но ваша матушка бьется на других полях. А значит она может запросить исполнение просьбы.              — Что ты можешь сделать для неё?              — Всё что ей интересно во мне, это связь моего отца и её супруга. И ваша поддержка Бельрергару. Она может попросить повлиять как-то. Не знаю… Я не верю, что могу хоть кого-то в чем-то убедить.              — Ты правда так думаешь? Быть может тебе напомнить то хамское письмо?              — Оно не было хамским! Ну разве что… Дерзким, да. Но не хамским. Я не пытался вас оскорбить.              — Вот видишь. Ты прямо сейчас противоречишь своим словам. Когда ты чего-то желаешь, ты этого добьешься. Моя матушка ценит таких людей.              — Мне просто везет.              — Везение тоже ценный ресурс. Порой даже ценнее меча или золота.              Жордане затихает. Думает долго. Взвешивает все «за» и «против». Пока наконец не проводит влажной от пота ладонью по уставшему лицу.              — Тогда я продолжу действовать по ситуации.              — Я одобряю это, — кивает король со скрытой под маской улыбкой, — Знаешь почему?              — Потому что вы сами тот ещё интриган?              Балдуин замирает.              Кто кому ещё нож в спину всадил. Ты хотел честности, Балдуин? Получай.              Ведь в этом половина правды. Ты не озвучиваешь свои истинные мотивы по отношению к старой крепости. То, что у тебя на твоем столе в покоях, среди бесконечных чертежей и моделей. Что сводится к единственной точке на карте. Строками в счетных книгах. Тебе нужна преданность только тебе.              Но всё это лишь половина правды. Вторая скрыта под тканью перчаток. Скрыто под рубахой. Скрыто за маской.              — Потому что вы тоже играете мною как фигурой на шахматной доске. И я понимаю почему. В шахматах весь мир. Фигурой можно пожертвовать ради победы. Ведь проигрыш сулит потеряю всего.              — Я хотел сказать совсем иное.              Жордане словно ото сна избавляется. Хрипотца короля пронзает мурашками по спине. Она выпрямляется, как струна. И сердца падает в пятки.              Грубо. Слишком прямо.              Не только с Агнесс ей надо уметь играть по правилам. Но и с самым лучшим игроком в шахматы во всем Иерусалиме. Раз тот даже со всеми своими недугами умудряется вести войну на всех фронтах.              И этого человека она обидела.              Хотя кто она такая, чтобы держать обиду за её безумные мысли?              — Ты хороший рыцарь. Ты хороший рыцарь, потому что задаешься вопросами. Тебе не безразлична ни судьба родного дома, ни собственных убеждений. Без метаний куда проще жить, поэтому многие здесь глушат совесть. А ты выбираешь мучаться. Потому что в этом твоя цель.              — Да, — принимает поражение Жордане, — Без совести куда проще жить.              — Вот что я тебе скажу.              В журчании воды тонет тихий голос. Неосознанно Жордане поднимает глаза, будто бы губы не скрыты за маской. Прочесть не сможет, только по пронзительному ответному взгляду. С лунным серебром на ресницах и темнотой расширенных зрачков. В прорезях маски страшный мрак чужой души, в потемках которой Жордане несведущая. Нет ни свечи, ни искры. Идет наощупь. Каждый раз.              И каждый раз внимая словам своего ровесника, почему-то искренне верит, что его устами глаголит истина.              Хотя оба смертные и ошибаться им по природе свойственно.              — Тебя не спасет солома, которую ты так старательно подкладываешь. Тебя обманут, а ты поверишь. Тобой воспользуются, а ты исполнишь. Даже твоя вера может тебя предать. Но только ты в ответе за свои поступки. Бог милостив, он прощает ошибки, но ты должен помнить их. И не бояться их настолько сильно. Потому что моя милость — это лишь временное, а душа наша — вечна. Я не буду отдавать тебе приказы до момента, когда ты научишься этому. Но ты научишься. Тебе будут как помогать, так и мешать.              — В том числе и вы?              — Да. Потому что я такой же простой живой человек, как и ты.              Улыбка сама собой блестит на её губах.              Только вот можно ли посмертие назвать жизнью?              Что есть жизнь в её положении? Путь мучений от точки к точке? Каков конечный результат? Искупление грехов на Голгофе? Своих и чужих. Общих, объединенных одним лицом.              И вибрацией чужого имени в блаженном сне.              Которое в реальности звучит урчащим животом в повисшем молчании.              Разбивается напряжение в пыль и уносится прочь смехом.              Какой позор. Балдуин так старается выверять каждое слово, сам мечется между мыслями, с сомнениями борется отчаянно, а этот мальчишка смеется над ним. А что было ожидать, когда он за этот день едва ли успел запихнуть в рот кусок. Это Жордан пил и пировал. Даже обидно стало. Совершенно глупо, по-мальчишески.              — Выдохните, я всё понял, — бросает мальчишка, вскакивая со своего места, — Действовать по совести, так по совести. Тогда посидите здесь немного без меня. Я быстро вернусь.              И сбежал, не дождавшись ответа.              Балдуин только и видел его сверкающие пятки на лунной тропинке. Как пустился вскачь, мотая головой на перекрестке коридоров. Бежит наугад? Куда вообще направился?              На самом деле Балдуин хотел воспользоваться своим состоянием для того, чтобы наконец прервать этот крайне неловкий и тяжелый разговор. Хотя кого он обманывает, ему просто безумно стыдно. За свою слабость. За то, что сам не может исполнить своих слов.              По совести действовать? А что он сейчас делает? Если смотреть трезво, а он трезв, то он ничего дельного вновь не сказал. Жордан требовал вполне логичных вещей. Очень четких, его заслуга. Всё взвесил, понял положение дел по мелким поступкам. Сложил разрозненные взгляды двух противоборствующих партий, придя к человеку, чью точку зрения он считал самой верной.              Но сам Балдуин не считал себя ни святым, ни гением. Поход в Египет провалился. Сестра потеряла своего возлюбленного и шанс на светлое будущее. Теперь ему приходится латать дыры далеко не самыми лучшими решениями. А теперь ещё и Жордан со своей наивной верой, да такой силой, что глаза его так и не отрываются от королевской фигуры. Идеализированной неведомостью.              Балдуин не знает, хочет он разбить этот образ или же сохранить. Плюсы и минусы. Ультиматумы и компромиссы.              Смерть от проказы или спасение.              Он может спокойно уйти из сада. Едва ли получиться у него сказать что-то путное в этом состоянии и обстановке. Даже будет лучше, если юноша обидится на него за исчезновение.              И всё же сидит. Долго, до одолевающей скуки и голода. Усталость ноет телом и гудит головой. Корона на голове сжимает виски обручем.              Как же сильно он устал. От всего. Даже от Жордана, который некогда служил ему глотком свежего воздуха. Моментом отвлечься, расслабиться. Отдохнуть. Теперь же стал головной болью, игнорировать которую становилось всё тяжелее.              Король поднимается с мраморной скамьи, делает всего пару шагов, пока не оказывается напротив своего дрожащее отражения в черной пучине фонтана. Рябь серебрённая, луна отражается в воде. Как и его жуткий образ без лица.              Просит от кого-то искренности, а сам скрывается за стенами, железом и тканями.              Всё, что у него есть настоящее, это прокаженная плоть.              Пусть не приходит. Наверняка мать успела его перехватить, зная куда он уходил. Пусть он составить компанию Сибилле, которая наверняка всё так же одиноко сидела на своем месте. На пару с Реджинальдом запевает песни.              Балдуин снимает с левой руки перчатку. Даже в темноте выглядит мерзко. Лунный свет не сглаживает уродливые язвы. Кроме одного единственного кусочка кожи. Белоснежного. Почти мистического. Благоговейный трепет и дьявольский ужас.              Ладонь опускается в журчащую ледяную воду. Отражение смазалось до самого конца. Видеть себя не хотелось. Но хотелось чувствовать. Скольжение потоков на коже, прохладу, живительную влагу. Словно это поможет ему смыть проказу.              Нет. Вода здесь не поможет.              — Вы ведь не хотите утопиться, да?              — А?!              Жордан появился словно призрак.              — Я звал вас, но вы так погрузились в свои размышления, что я действительно поверил, что вы…              — Брось. Нет конечно.              — Это хорошо. Я бы не хотел, чтобы весь этот бой был зря. У меня же всё же получилось.              — Ты о чем?              Балдуин едва ли вслушивается в речь Жордана, пока судорожно натягивал перчатку на мокрую ладонь.              В темноте Жордане лишь мельком заметила язвы на коже. И только.              — Не самый королевский ужин, но хоть что-то. Вы любите фрукты?              В руках Жордана всё это время было большое золотое блюдо с развалом всех возможных фруктов. Виноград, персики, яблоки, инжиры…              Возможно, самому Балдуину стоит поучиться. Хотя бы доверию. Ведь юнец не просто вернулся, а исполнил молчаливую просьбу его тела. Своим уникальным способом.              — Там полный хаос, — продолжил легко, возвращаясь на свое место. Золотое блюдо опускается на скамью, прямо по середине, приглашая к трапезе, — Я даже представить не мог, что ваша матушка может так танцевать. Да и сам Реджинальд достаточно хорошо держится на ногах, даже с такой степенью опьянения, — а сам закидывает виноградину в рот, — Хотя конечно никто не переплюнет того тучного рыжего рыцаря. Как только стол его выдерживает…              — Что-то подобное я ожидал от Рено, — выскальзывает из Балдуина прозаичное.              — Точно, — кивает Жордан с закрытыми глаза. Попавшаяся косточка заставляет морщиться, — Рено де Шатильон. Как я мог забыть.              С шорохом гальки под ногами король возвращается на скамью.              — Ты снова выпил? — а влажной перчаткой выбирает придирчиво самую большую виноградину.              — В горле пересохло, — пожал плечами будто бы ничего в этом нет. Но под строгим взглядом сквозь прорези маски, всё же сознался, — Меня поймал барон де Ибелин. Он устроил соревнование кто сможет его перепить. Заставил и меня осушить кубок. Иначе не отпускал.              — Тогда ешь активнее. Страшно представить, как плохо тебе будет на утро.              — Вообще-то я вам принес фрукты. У кого живот от голода ворчит как зверь в логове? И тем более, я выпил всего пару кубков. Не считая последнего. Реджинальд меня точно перегнал.              — Ты раза в три легче Реджинальда. Если не в четыре.              — Да ладно вам, всего пару кубков…              — Для тебя это достаточно. Не поддавайся на уговоры до конца пира. Это приказ.              — Ах, как я могу спорить с приказом самого короля! — а в прищуре ни грамма раскаяния. Только усмешка, которую прячет за очередной виноградиной.              — Так-то лучшие.              На строгость вновь отвечают смехом. Кружится голова от вина и от чудесной компании. Иллюзией вседозволенности. Потому что кому ещё дозволено усесться на скамью рядом с королем вальяжно, закинув ногу на ногу. Качать ею в такт далекому эху музыки. Ещё немного и начнет напевать что-то только ей известное.              — Да, похоже я действительно немного перебрал.              Не глядя она нащупывает всё новые и новые виноградины. Хрустит костями. Хмурится и улыбается, наслаждаясь тишиной.              Тишиной.              Жордане только сейчас обернулась на собеседника.              Улыбка становится шире.              — Вкусно?              — Это виноград с моего же стола. Ещё бы он был не вкусный, — отвечает не король, а мальчишка её же лет.              Серебряная маска лежала на самом краю скамьи. Ещё бы сбить в очередной раз корону, и совсем было бы идеально.              Потому что вновь Жордане оказывается наедине с тем самым человеком из храма. И пускай нет больше того всепоглощающего горя, отчаянной попытки найти ответы. Всё вытеснило вино. Есть белеющие бинты под лунным светом, посеребренные ресницы и четко видимый разрез глаз. Очертания лица. И губы, которые с охотой поглощали фрукты и ягоды.              Голод физический легко утолить, а вот душевный…              Этот дар самый ценный. Даже для королей-мальчишек.              — Знаешь… Я давно не вёл таких дружеских бесед.              — Неужели у короля нет друзей?              Да шутка отбивается серьезной честностью.              — Едва ли. Со сверстниками я перестал общаться, когда узнали о моей болезни. А учителя были слишком старыми и чопорными, чтобы совершать такие безумные поступки вместе со мной.              — Пф!              Да разве это безумие? Она с братом и более страшные вещи творила! Путать няню одеждой, пить пойло на разрушенных стенах Бельрергара.              Но смех становится смущенным хихиканием.              Похоже Реджинальд был прав. Слишком похожа на мать. Потому что и у Жордане едва ли есть друзья сверстники.              — Ты смеешься над королем?              — Что? — опомнилась Жордане, — Нет! Как я смею, — а щеки позорно краснеют.              Вот ведь. Не хорошо. Король всё понял не так.              — Тогда над кем?              — Над собой, — честность полная, без примеси лжи. Король должен поверить.              Да только Балдуин продолжает прикрывать своё уязвленное эго, величаво поднимая голову с блестящей короной.              — Тогда тем более. Как ты смеешь смеяться над человеком, который смог забраться так высоко?              — На скамью в королевском саду?              — На скамью вместе с королем.              — Ох, ну тогда это правда всё меняет.              Ничего не меняет. Корона на голове. Расшитый золотом герб Иерусалима на груди. Шелка и отброшенная серебряная маска. Все эти атрибуты — лишь броня, скрывающая за собой простого человека. Мальчишку. Которой тоже может улыбаться хитро, шкоднически, словно задумал безобидную пакость против учителей и нянек.              — Конечно, не танцующий Рено на столе, но тоже высоко. Признай.              — Хорошо. Вы победили. Признаю. Сегодня я действительно настоящий счастливчик.              Забавно, какое удовольствие приносит Балдуину поднимать самооценку этому юнцу. Даже виноград так не красит вечер, как капитуляция барона де Бельрергара.              Не теряя инициативы, Балдуин продолжает наступление.              — Но вернемся к началу.              — Вы не оставите мне остатков достоинства?              — Нет. Ты ведь мне не оставил. Но у тебя есть выбор. Ты можешь просто сознаться.              Сквозь пелену прорезается мысль. Настолько яркая, отрезвляющая, словно солнечный свет.              Госпитальер уже предлагал просто сознаться. И по-настоящему безумные мысли начинают лезть в голову, словно сарацинская пехота на крепости рыцарей.              Просто если представить. Она резко падает на колени, на эту гальку, и исповедуется от начала до конца. Молит, чтобы вся эта зарождающаяся дружба не была растоптана её ложью. Оставить ей шанс и дальше сидеть рядом, в мужской одежде, с мужским именем, как равная.              Какая к черту разница, женщина она или мужчина? Разве это имеет какое-то значение? Здесь и сейчас.              Но губы, склеенные сладостью вина и винограда, не разомкнутся.              — Нет, — хрипит сдавшаяся Жордане, — Не могу.              — Тогда солги, — легко предлагает Балдуин.              Уже.              Их окружают кусты, охраняет журчание фонтана, но на своем затылке чувствует печальный взгляд госпитальера.              — Как я смею.              — Тогда выход только один.              — Это безвыходное положение.              — Просто выброси доску.              От припомнившегося вздора Жордане вновь улыбается как прежде.              — Предлагаете сбежать?              — Сбежать ты действительно можешь. С учетом того, что ты здоров и крепок, даже фора в качестве вина мне не даст шанса поймать тебя.              — Вы король. Вы можете просто приказать поймать меня. И я бы даже не сопротивлялся. Я… Я давно смирился с тем, что рано или поздно мне отрубят голову.              Подходить к своей тайне так близко всё равно что танцевать на краю пропасти. Страшно и окрыляющее одновременно.              — Ты определенно перебрал, раз перешел на такие откровения.              — Клянусь! Иерусалиму ничего не угрожает, — едва не падает со скамьи на гальку, когда оборачивается корпусом к королю. Только его реакция помогает блюду не упасть следом, — Но я в этой тайне не признаюсь даже под бочкой вина.              Пальцы в перчатках сжимаются на золотой каёмочке.              — Даже под двумя?              — Думаю, на второй я даже говорить уже не смогу. А третья меня казнит. Так что не самый действенный вариант меня расколоть.              Будь Жордане чуть менее пьяной, она бы заметила. Нет маски, битны не скрывают напрягшуюся челюсть. Как взгляд некогда потешный растерял всю легкость. Только колкий, опасный как клинок.              Но никакой проницательности Балдуину не хватает, чтобы в хмельном румянце и блестящих глазах разгадать намека.              На божественность природы сидящего перед ним.              А ведь он мог бы. Просто приказать схватить прямо сейчас, заковать в цепи и пытать. Заставить вновь пролить свою кровь и омыть ею гниющую плоть. Дать точный ответ фактом, а не пустыми словами. Но Балдуин так не сделает. Так нельзя поступать с людьми, ни то, что с ангелами.              — Тогда что я должен сделать, чтобы ты мне рассказал свою тайну?              Что Балдуин должен сделать, чтобы его спасли?              — Даже не знаю… — загадочно тянет Жордан, — Наверное должно произойти чудо!              Уже произошло.              — Да, — горько признает своё поражение Балдуин, — Знак с выше бы был как никогда кстати.              Никто из них не сделает первый шаг. Будут кружиться вокруг да около, пытаться разгадать намеки, мысли другого человека.              Его пальцы вновь находят кусочек чистой кожи под влажной перчаткой. Трет её задумчиво, словно перстень был на месте божественного проявления. Чувствует каждое касание, каждое круговое движение. Дразнило нервы и щекотало волю. Балдуин почти сдается, чтобы сознаться первым.              И что он скажет? Смотри, Жордан, ты ведь так веришь в Бога! Похоже твоя кровь магическая и может меня спасти. Это, конечно, совсем не по-христиански, но может ты поможешь мне не умереть так быстро, потому что я, черт возьми, знаю, что после моей смерти здесь всё рухнет!              Нет. Жордан не врет. Жордан слишком добрый, чтобы скрывать свой дар. Быть может, даже не догадывается о нем? Иначе бы первый предложил свою жизнь в обмен на жизнь короля. Только вот сам бы король её не принял.              Никогда.              — Надеюсь я дождусь твоего признания раньше, чем стану ещё живым трупом.              Жордане замечает эту перемену. У самой виноград уже не лез в горло.              Да. Король прав. Нужно следовать голосу совести. Госпитальер уверял, что сердце будет вести её в нужном направлении. А вино уносит прочь всё мешающее стеснение.              Потому что в здравом рассудке у неё не хватило бы смелости вскочить со скамьи.              — Знайте, я безмерно счастливо, что попал на этот праздник, — воинственно начала Жордане, — И хочу отплатить вам ещё одним подарком.              — Ещё одним? — недоуменно кривит брови Балдуин, — Блюда с моего стола не считается подарком, если что.              От такой наглости Жордане едва не давится воздухом.              — Т-то есть то, что вы не перестаете улыбаться на протяжении часа, это уже не подарок?              Пришел черед смущаться Балдуину.              Смиренно король-мальчишка затыкает свой рот, давая пространство сбившемуся Жордану.              А вид такой уверенный. Грудь колесом, руки в боки, и глаза искрятся. Он вздохнул, набираясь смелости.              Балдуин молит, чтобы его прямо здесь не поразила молния.              — Я приоткрою врата на свою тайну. Хотя едва ли за дверями то, что вы так жаждете увидеть.              Если юноша перед ним святой, то как он может быть не рад? И всё же ни капли радости нет в преподнесенном подарке.              — Однажды, я был свидетелем чуда. Настоящего. Неподдельного. Божьего. И не в переносном смысле.              Да. Балдуин тоже видел. На себе прочувствовал.              — Правда? — язык немел, — И что же это было за чудо?              — А вот этого я уже сказать не могу. Когда-нибудь. Когда я вас окончательно разочарую. Когда вам я надоем.              — Разве это возможно?              — Я не гений. Я совершаю слишком много ошибок. Даже сейчас.              — В том, что составляешь мне компанию?              — В том, что дразню ваше любопытство.              Определенно. Балдуин как никогда согласен с Жорданом. И всё же…              Как же велик соблазн. Поступить рисково, необдуманно… Нет, ещё рано. Балдуин ещё может сражаться, у него есть в запасе несколько лет точно. Мальчишка наивен и открыт, но пока что это доверие ничем не заслужено. Если король просит действовать по совести, он сам в первую очередь должен следовать своим указам. А иначе грош цена всему.              Сорванный с грозди виноград опускается обратно на золотое блюдо.              Так ставится точка.              — Думаю, раз ты так рьяно её скрываешь, у тебя есть на то причины, — облегчение от собственных мук ощущается такой неподдельной лёгкостью. Вернувшейся улыбкой с отблеском лунной печали, — И я бы с ними согласился. Поэтому не говори. Чтобы я сам не обратился для тебя врагом. Пощади меня от этой участи.              То, что облечение одному, становится тараном для другого.              Жордан скрещивает руки на груди. Плечи напряженно поджаты. Весь он сжимается, становясь совсем тонким, как ствол пальмы с ворохом растрепавшейся золотой шевелюры.              — Пощадили бы вы меня… — горестно вздыхает, — Силы воли остаётся слишком мало. Ещё немного и я признаюсь.              — Ещё немного надавить?              — Да. И свадьба вашей сестры обратится трагедией.              Куда ещё большей трагедии добавлять в весь этот фарс Балдуин не представляет, но сделанное решение возвращает телу лёгкость. Без труда он поднимается.              Лунный свет льется на их фигуры, отбрасывая две длинных черных тени. Блестит золото волос, блестит золото короны.              Ночь скрывает от посторонних глаз истинный союз, заключенный этой ночью.              — Тогда не буду. Я дарую тебе жизнь. Я клянусь, что не буду пытаться насильно узнать твои тайны. Я буду ждать. Это мой тебе подарок за лучший вечер за последние годы.              — Интересно… — вновь хитростью блестят юношеские глаза, — Что вы предложили человеку, который сделал ваш самый лучший вечер в жизни?              — Ничего. Потому что, увы, такого ещё не случалось.              — Не помните?              — Оставляю шансы будущему.              Жордан неопределённо пожал плечами, словно сбрасывая с них тяжелый полог:       — Что ж, значит у меня есть шанс.              — Ты что-то хочешь ещё получить от меня?              — Быть может, клятву что вы не казните меня, когда узнаете. Но я не посмею просить. Это надо заслужить.              — Думаю, ты уже на пол пути.              За спасение собственной жизни и души корона может расщедриться войной с патриархом. Балдуин даже слышит в голове это разочарование. Что такой же как его мать.              Только вот сама Жордане смеется над своими страхами. Над своей безумной судьбой и глупостью. На пол пути, да? В ад или в рай? Быть может, с каждым словом она копает себе новую могилу, а не выстраивает лестницу к спасению.              Во сне она была так далека от короля, насколько это вообще было возможно. Теперь же она стоит рядом, даже слишком близко для почти безродного. Удивительная удача.              Брат бы рассмеялся в голос.              — Опять смеешься?              — Простите, — неловко ворошит волосы на затылке, да сожаления никакого. Ни грамма. Ни песчинки, — Просто этот вечер для меня лучший в моей жизни. Спасибо. За всё.              — Я рад, что мои старания хоть кого-то осчастливили. Быть может, за это мои муки в аду не будут такими невыносимыми?              — Как такой человек как вы может попасть в ад?              — Не знаю. Господь мне так и не ответил.              Почему? Как такое вообще возможно?              Не заслужившая ничем Жордане получила шанс на вторую жизнь. Господь откликается почти на каждый зов, спасая и тратя столько времени на её бедовую голову. Так почему?              Почему никто не спасет того, кто спасения больше всех заслуживал?              Она знает, кто может дать ответ. Сошлется на Божью волю, но знает.              Заканчивается беседа. Теперь не только эхо музыки наполняло тело, но и эхо смеха. Радости. Смиренного понимания.              Балдуин уходится в свои покои уставшим, но счастливым. Ведь и ему подарок сделал Жордан. Хороший, слишком ценный. Его не купить ни за какое золото.              На память об этом вечере Балдуину останется старая шкатулка, оставленная на его столе. Слуги сообщили, что это была просьба барона де Бельрергара, который очень настойчиво умолял отнести её королю. Стража проверила каждый дюйм, подарок безопасен. Хотя Балдуин и не сомневался в этом.              Опасность его была совсем в другом.              Ведь внутри шкатулки был второй пурпурный ирис. Замотанный в холодную влажную тряпицу.              Вплоть до рассвета Балдуин будет сидеть на своём кресле. Корона будет сиротливо лежать на кипах чертежей, как и проклятая серебряная маска.              А в изуродованных руках увядающий ирис.              Вот что за первый подарок преподнес ему Бельрергар. Знак верности королю и ему наследию.              Только король будет хмуро хранить молчание, сжимая цветок стальной хваткой. Не рассчитал силы.              Тело предает Балдуина.              И не только тело.

──────⊱⁜⊰──────