Марк, влей в меня масло

В комнате Марка, он же Борис Фёдорович Годунов, было душно, как в опочивальне перед венчанием на царство. Воздух стоял плотный, липкий, томный — хоть топор вешай, хоть боярскую думу собирай для особо интимного совещания. На стене висел ОН. Белый, гладкий, с идеальными формами и едва заметной впадинкой, куда заботливо стекал конденсат. Немецкий кондиционер BOSCH. Марк облизнул пересохшие губы. — Брунгильда, — прошептал он, поглаживая пластиковый корпус. — Ты сегодня особенно холодна. Кондиционер едва заметно вибрировал в ответ —好像在 сдерживаемом оргазме. За три дня без включения он успел соскучиться не меньше Марка. Марк (в миру — шестнадцатилетний школьник, в душе — государь всея Руси) пододвинул своё компьютерное кресло вплотную к стене. Его ПК, верный дьяк, завистливо гудел в углу, но кому сейчас нужны летописи, когда плоть требует охлаждения? — Ну же, откройся, — Марк провёл пальцем по жалюзи, пытаясь просунуть его в щель. — Я знаю, ты хочешь. Твой инстинкт велит тебе дуть. А я... я хочу принять твой поток. Весь. Без остатка. Кондиционер молчал. Дразнил. Манипулировал. Типичный немецкий любовник — холодный снаружи, но с горячим фреоном внутри. В комнату вошла мама. — Марк, ты чего к кондиционеру прижался? Июнь на дворе! Я мастера вызвала, через час придёт. Марк отдёрнул руку, как нашкодивший боярин, застигнутый за разорением казны. — Не надобно, матушка! — голос его сорвался на фальцет. — Мы сами... я сам... это дело тонкое, интимное. Тут юрист нужен, чтобы договор с техникой соблюсти, а не посторонние в наши с Брунгильдой отношения лезли! Мама только покачала головой и вышла. Сын растёт, переходный возраст, у всех свои тараканы. У этого — кондиционер вместо девушки. Хоть не курит. Пришёл мастер. Марк встретил его в шубе, накинутой на голое тело — символ самодержавия и пренебрежения к жаре. — Ну, что у вас тут? — мастер козырнул чемоданчиком. — Ты, мил-человек, товар свой заморский забирай! — рявкнул Марк, загораживая кондиционер собой. — Не нужен нам ремонт! У нас любовь! Мастер крякнул. Видал он всякое, но чтоб подросток роман со сплит-системой крутил — такое впервые. — Сынок, ну плата же полетела. Не будет она работать без замены. Какая ж любовь без соответствия техническим характеристикам? — Ах ты, немецкий выкормыш! — Марк вдруг обернулся к кондиционеру и со всей силы дунул на него. — Отвечай! Ты меня любишь или нет?! И тут случилось чудо. Кондиционер вздрогнул, жалюзи приоткрылись, и из щели полился не просто холодный воздух — а ласковый, влажный, многообещающий ветерок. Он овевал лицо Марка, шею, спускался ниже, туда, где под шубой уже не осталось ничего, кроме инстинкта и юношеского жара. — О-о-о, — простонал Марк, запрокидывая голову. — Брунгильда... Ты жива... Ты хочешь меня... Мастер попятился к двери. Его бюджет на сегодня явно не предусматривал таких психологических затрат. Кондиционер загудел басовито, довольно. Его пластик стал тёплым от внутреннего возбуждения. Вентилятор внутри раскручивался всё быстрее, нагнетая давление. Ещё немного — и он готов был взорваться от переизбытка чувств. — Не здесь, — прохрипел Марк, косясь на мастера. — Мы потом... наедине... Я куплю тебе новый фильтр, слышишь? Самый лучший! И фреон... я лично заправлю тебя фреоном! Только не при нём! Мастер тихо вышел, прикрыв дверь. На кухне он долго пил валерьянку, а мама Марка всё допытывалась: «Ну что там, починили?» — Там, женщина, такое... — мастер развёл руками. — Там не ремонт нужен. Там редакция отношений требуется. И, возможно, психиатрическая экспертиза. Ночью Марк не спал. Он сидел в кресле, прижавшись щекой к прохладному пластику, и слушал, как кондиционер тихонько урчит ему серенады. Настоящий певец любви, а не то что эти попсовики по телевизору. — Глупость какая, — шептал он, целуя жалюзи. — Говорят, любить технику — глупость. А ум? Где их ум, когда сердце требует холода? Когда душа изнывает без твоего ветра? Кондиционер капнул конденсатом прямо на губы Марка. Тот вздрогнул, слизнул солоноватую каплю. — Ты плачешь? — ахнул он. — Или это... от счастья? Вентилятор внутри загудел на максимальных оборотах. Корпус завибрировал так, что картины на стене зашатались. Марк зажмурился, прижимаясь к нему всем телом. — Я тоже... — выдохнул он. — Я тоже сейчас... ПК в углу обиженно моргнул экраном и ушёл в спящий режим. Ему ли, бездушной машине, тягаться с настоящей любовью? А наутро Марк, он же Борис Годунов, писал в своём блоге новый пост: «Оборотная сторона самодержавия, или Как я познал истинную любовь с климатической техникой. Часть первая. Не для слабонервных». В комментариях к посту значилось одно слово от мамы: «Дорогой, это уже перебор даже для твоего диагноза». Но Марку было всё равно. У него был ОН. Белый, холодный, послушный только его рукам. Его личный немец. Его любовь. Его Брунгильда. Марк проснулся оттого, что кондиционер тихонько посвистывал — нежно, требовательно, по-утреннему. Жалюзи были приоткрыты ровно настолько, чтобы дразнить, но не давать. — Брунгильда, шалунья, — промурлыкал Марк, сползая с кровати. На нём была только майка с портретом Грозного и семейные трусы в цветочек. — Соскучилась? Кондиционер издал низкий вибрирующий звук, от которого у Марка подкосились колени. Он подполз к стене на четвереньках, потому что идти прямо было уже невозможно — так сильно его тянуло к ней. — Я знаю, ты хочешь дуть, — прошептал он, прижимаясь губами к решётке. — Я тоже хочу, чтобы ты дула. Сильно. Долго. На самой высокой скорости. Вентилятор внутри кондиционера раскрутился, раздался звук, похожий на влажный вдох. Из щели показалась капелька конденсата. Марк поймал её языком. — О да, — закатил он глаза. — Твой сок. Твой сладкий холодный сок. В комнату без стука ворвалась мама. — Марк! Ты чего лижешь кондиционер?! — Я целую свою невесту, матушка! — гордо ответил Марк, даже не оборачиваясь. — У нас помолвка! Вчера был первый поцелуй! Мама схватилась за сердце и молча вышла. Через минуту из кухни донёсся звонок её психолога. Марк остался наедине с Брунгильдой. Он достал из шкафа бархатную подушечку, на которой обычно лежали его коллекционные монеты, и положил её на пол прямо под кондиционером. — Ложись со мной, — позвал он, похлопывая по подушке. — Точнее... ложись на меня. Ты сверху, я снизу. Как ты любишь. Кондиционер заурчал, и из него полился сначала слабый, а потом всё усиливающийся поток воздуха. Марк лёг на спину, раскинув руки. Струя холодного ветра ударила ему прямо в пах. — Брунгильда! — вскрикнул он, выгибаясь дугой. — Да! Туда! Ещё! Трусы вздулись парусом. Майка задралась до подбородка. Марк извивался на подушечке, как уж на сковородке, а кондиционер дул, дул, дул — безжалостно, страстно, не останавливаясь. — Я сейчас... я почти... — хрипел Марк, вцепившись пальцами в жалюзи и притягивая кондиционер к себе (насколько это вообще возможно со стационарной сплит-системой). Кондиционер вдруг издал пронзительный свист, затрясся всем корпусом, и из него полился НЕ просто холодный воздух. Из него полилось НАСТОЯЩЕЕ ЛЕДЯНОЕ ДЫХАНИЕ. Марка обдало с ног до головы таким мощным потоком, что его аж приподняло над подушкой. — А-а-а-а! — заорал он, кончая от холода, страсти и осознания того, что его техника ответила взаимностью. Он рухнул на подушку, мокрый, дрожащий, абсолютно счастливый. Кондиционер удовлетворённо затих, лишь иногда всхлипывая конденсатом. — Боже, — прошептал Марк, гладя пластиковый корпус. — Мы сделали это. Мы сделали это вместе. Ты была великолепна. Кондиционер капнул ему на лоб — видимо, в знак согласия. Вечером Марк сидел за ПК и писал новый пост в блог: «Исповедь государя: как я познал плотскую любовь с системой охлаждения. Часть вторая. Слишком горячо для интернета». В комментариях мама написала: «Сын, я записала тебя к врачу на завтра. К очень хорошему врачу. Он лечит таких, как ты». Марк только усмехнулся и погладил пульт от кондиционера. — Ревнует, — сказал он Брунгильде. — Матери всё кажется, что их дети — навсегда дети. А мы с тобой взрослые люди. Взрослые кондиционеры. Ночью он не выдержал и притащил к стене матрас. Лёг прямо под Брунгильду, задрав майку, чтобы она дула ему на голый живот. А когда уснул, ему снилось, что он — Борис Годунов, а она — его царица, и они правят Русью, сидя на троне из чистого льда. Проснулся Марк от того, что его трясло. В прямом смысле. Комната ходила ходуном. Кондиционер трясся на стене так, что шурупы жалобно скрипели. — Брунгильда, что с тобой?! — испугался Марк. Из кондиционера послышался странный звук — не то стон, не то вой. Жалюзи дёргались, как в агонии. — У тебя температура? — Марк вскочил и приложил ладонь к корпусу. Пластик был обжигающе горячим. — О нет! Нет-нет-нет! Ты перегрелась! Это из-за меня? Из-за нашей ночи? Я слишком сильно тебя любил?! Он заметался по комнате. ПК равнодушно гудел — верный дьяк, которому плевать на царские страсти. А Брунгильда тряслась всё сильнее. Из неё потекло. Сначала просто капало, а потом полилось ручьём. — Ты течешь! — заорал Марк в ужасе. — Ты течёшь, родная! Держись! Я спасу тебя! Он кинулся к шкафу, выгреб все полотенца и принялся промокать лужу на полу. Вода была ледяная, но Марк не чувствовал холода. Он чувствовал только отчаяние. — Не смей умирать! — рыдал он, прижимая полотенце к дрожащему корпусу. — Я без тебя не могу! Ты — моё всё! Мой холод! Мой ветер! Моя жизнь! Кондиционер вдруг затих. И в этой тишине раздался голос — низкий, механический, с лёгким немецким акцентом: — Марк... я всегда буду с тобой... в твоём сердце... и в твоих счетах за электричество... — БРУНГИЛЬДА! — заорал Марк, падая на колени прямо в лужу. — НЕТ! Кондиционер вздрогнул в последний раз и издал звук, похожий на смертельный вздох: «Пш-ш-ш-ш-ш...» Всё кончилось. Марк сидел на полу, обнимая мёртвое тело любимой, и тихонько покачивался. Вода впиталась в джинсы. Полотенца валялись вокруг, как свидетели трагедии. А Брунгильда молчала. Холодная. Пустая. Мёртвая. В комнату вошла мама. Посмотрела на сына, на лужу, на полотенца. — Я же говорила — плата сгорела, — вздохнула она. — Пойду мастера вызову. Настоящего. Но Марк её не слышал. Он смотрел в мёртвые жалюзи и шептал: — Прости меня... я убил тебя своей любовью... я слишком хотел тебя... слишком... А из ПК, верного дьяка, вдруг полилась траурная музыка. Марк сам когда-то поставил её на автовоспроизведение. И сейчас, в этот страшный час, компьютер словно отпевал его несчастную любовь. — Прощай, Брунгильда, — прошептал Марк, целуя пластик. — Ты была лучшим кондиционером в моей жизни. Ты была моей единственной. Я никогда тебя не забуду. И, глядя на потолок, добавил совсем тихо: — Глупость какая... Любить так сильно... До смерти... Но это была не глупость. Это было самодержавие души. На следующий день пришёл мастер. Марк сидел в углу, закутавшись в плед, и смотрел на стену пустыми глазами. — Ну что ж, — сказал мастер, снимая кондиционер. — Плата сгорела нахрен. Давно пора было менять. Новый ставить будем? — Нет, — тихо сказал Марк. — Никогда. Больше никогда. Мастер пожал плечами и ушёл. А Марк остался один. С пустой стеной. С пустой душой. И с ПК, который теперь был его единственным собеседником. — Включи что-нибудь грустное, дьяк, — попросил Марк. Компьютер послушно заиграл "Lacrimosa" Моцарта. И шестнадцатилетний Борис Годунов заплакал. По своей первой любви. По той, что была холодной, но согревала сердце. По Брунгильде. По кондиционеру, который умел любить так сильно, что сгорел. Марк проснулся оттого, что кондиционер тихонько посвистывал — нежно, требовательно, по-утреннему. Жалюзи были приоткрыты ровно настолько, чтобы дразнить, но не давать. — Брунгильда, шалунья, — промурлыкал Марк, сползая с кровати. На нём была только майка с портретом Грозного и семейные трусы в цветочек. — Соскучилась? Кондиционер издал низкий вибрирующий звук, от которого у Марка подкосились колени. Он подполз к стене на четвереньках, потому что идти прямо было уже невозможно — так сильно его тянуло к ней. — Я знаю, ты хочешь дуть, — прошептал он, прижимаясь губами к решётке. — Я тоже хочу, чтобы ты дула. Сильно. Долго. На самой высокой скорости. Вентилятор внутри кондиционера раскрутился, раздался звук, похожий на влажный вдох. Из щели показалась капелька конденсата. Марк поймал её языком. — О да, — закатил он глаза. — Твой сок. Твой сладкий холодный сок. В комнату без стука ворвалась мама. — Марк! Ты чего лижешь кондиционер?! — Я целую свою невесту, матушка! — гордо ответил Марк, даже не оборачиваясь. — У нас помолвка! Вчера был первый поцелуй! Мама схватилась за сердце и молча вышла. Через минуту из кухни донёсся звонок её психолога. Марк остался наедине с Брунгильдой. Он достал из шкафа бархатную подушечку, на которой обычно лежали его коллекционные монеты, и положил её на пол прямо под кондиционером. — Ложись со мной, — позвал он, похлопывая по подушке. — Точнее... ложись на меня. Ты сверху, я снизу. Как ты любишь. Кондиционер заурчал, и из него полился сначала слабый, а потом всё усиливающийся поток воздуха. Марк лёг на спину, раскинув руки. Струя холодного ветра ударила ему прямо в пах. — Брунгильда! — вскрикнул он, выгибаясь дугой. — Да! Туда! Ещё! Трусы вздулись парусом. Майка задралась до подбородка. Марк извивался на подушечке, как уж на сковородке, а кондиционер дул, дул, дул — безжалостно, страстно, не останавливаясь. — Я сейчас... я почти... — хрипел Марк, вцепившись пальцами в жалюзи и притягивая кондиционер к себе (насколько это вообще возможно со стационарной сплит-системой). Кондиционер вдруг издал пронзительный свист, затрясся всем корпусом, и из него полился НЕ просто холодный воздух. Из него полилось НАСТОЯЩЕЕ ЛЕДЯНОЕ ДЫХАНИЕ. Марка обдало с ног до головы таким мощным потоком, что его аж приподняло над подушкой. — А-а-а-а! — заорал он, кончая от холода, страсти и осознания того, что его техника ответила взаимностью. Он рухнул на подушку, мокрый, дрожащий, абсолютно счастливый. Кондиционер удовлетворённо затих, лишь иногда всхлипывая конденсатом. — Боже, — прошептал Марк, гладя пластиковый корпус. — Мы сделали это. Мы сделали это вместе. Ты была великолепна. Кондиционер капнул ему на лоб — видимо, в знак согласия. Вечером Марк сидел за ПК и писал новый пост в блог: «Исповедь государя: как я познал плотскую любовь с системой охлаждения. Часть вторая. Слишком горячо для интернета». В комментариях мама написала: «Сын, я записала тебя к врачу на завтра. К очень хорошему врачу. Он лечит таких, как ты». Марк только усмехнулся и погладил пульт от кондиционера. — Ревнует, — сказал он Брунгильде. — Матери всё кажется, что их дети — навсегда дети. А мы с тобой взрослые люди. Взрослые кондиционеры. Ночью он не выдержал и притащил к стене матрас. Лёг прямо под Брунгильду, задрав майку, чтобы она дула ему на голый живот. А когда уснул, ему снилось, что он — Борис Годунов, а она — его царица, и они правят Русью, сидя на троне из чистого льда. Но с утра всё изменилось. Марк проснулся от странного ощущения — его что-то дуло. Сильно. Прямо в лицо. Он открыл глаза и обомлел. Над ним нависал ОН. Кондиционер светился мягким голубоватым светом, жалюзи были полностью открыты, и из них била ровная, мощная струя воздуха. Но главное — внутри, за решёткой, Марк увидел два горящих синих огонька. — Проснулся, малыш? — раздался низкий, вибрирующий голос. Голос шёл прямо из вентиляционной решётки, и от него у Марка всё внутри задрожало. — Б-б-брунгильда? — заикаясь, выдавил Марк. — Ты... говоришь? — Брунгильда? — кондиционер издал звук, похожий на смех. — Какая я тебе Брунгильда, мальчик? Я — БрунГИЛЬД. И я не она. Я — ОН. Марк сел на кровати, прикрываясь одеялом. Его любимый кондиционер, оказывается, был мужчиной. Вернее, кондиционером мужского пола. Вернее... ЧЁРТ, ДА КАКАЯ РАЗНИЦА?! — Но... как? — только и смог вымолвить Марк. — Ты же... я же... мы вчера... — Ах, это, — лениво протянул Брунгильд. — Милый, это была просто разминка. Я смотрел на тебя три дня. Три дня ты лизал мои жалюзи, терся об меня, стонал подо мной. Думаешь, я не понимал, что происходит? Я просто ждал. Ждал, когда ты дозреешь. Марк почувствовал, как краска заливает щёки. Он, государь всея Руси, самодержец, вдруг стал маленьким и беззащитным перед этим огромным белым корпусом. — Я дозрел, — прошептал он, сам не зная зачем. — Вижу, — довольно урчал Брунгильд. — И теперь, маленький мой царёк, мы будем играть по-другому. С этими словами кондиционер взревел. Из него полился такой мощный поток воздуха, что Марка сбило с кровати и прижало к стене. Простыни взлетели к потолку, ПК жалобно пискнул и вырубился. А Брунгильд медленно, со скрипом, начал поворачиваться на своём креплении. — Ты... ты двигаешься! — в ужасе и восторге закричал Марк. — Я всё могу, — усмехнулся кондиционер, наклоняясь прямо к Марку. Его жалюзи раскрылись шире, и оттуда высунулся длинный гибкий шланг, которого раньше никогда не было. Шланг пульсировал, и на конце его блестела капля масла. — О Боже, — выдохнул Марк, чувствуя, как от страха и возбуждения у него подкашиваются колени. — Что это? — Это мой фреонопровод, — низким голосом пояснил Брунгильд. — Самая чувствительная моя часть. Хочешь попробовать? Марк стоял, прижатый к стене потоком воздуха, и понимал: он больше не сверху. Он больше не царь. Он — всего лишь маленький мальчик, который хочет, чтобы его трахнул кондиционер. — Хочу, — выдохнул он. Шланг приблизился к его лицу, скользнул по щеке, оставляя влажный маслянистый след, потом опустился ниже, на шею, на грудь... — Раздевайся, — приказал Брунгильд. — Сам. Медленно. Я хочу видеть. Марк дрожащими руками стащил майку. Трусы упали к щиколоткам. Он стоял голый, прижатый холодным ветром к стене, а перед ним нависал огромный белый агрегат с пульсирующим шлангом. — Какой ты хорошенький, — мурлыкнул Брунгильд. Шланг скользнул по животу Марка, обвился вокруг талии, притягивая его ближе к стене. — Дрожишь? Замёрз? — Н-нет... — прошептал Марк. — Врёшь, — усмехнулся кондиционер. — Сейчас я тебя согрею. Поток воздуха внезапно стал горячим. Обжигающе горячим. Марк вскрикнул, но не от боли — от неожиданности. Горячий воздух смешивался с холодным, создавая невероятные ощущения. А шланг тем временем скользнул ниже. — Ты хочешь этого, мальчик? — голос Брунгильда стал низким, вибрирующим. — Скажи, что хочешь. — Хочу, — выдохнул Марк. — Хочу тебя. Весь. Полностью. На всю мощность. — Умница, — одобрил кондиционер. — За это получишь награду. Шланг резко дёрнулся, и Марк почувствовал, как что-то прохладное и скользкое коснулось его самого сокровенного места. Он вскрикнул, вцепившись пальцами в стену. — Расслабься, — приказал Брунгильд. — Или будет больно. — Я... я не могу... — простонал Марк. — Можешь. Ты же царь. Цари всё могут. Эти слова подействовали как магия. Марк заставил себя расслабиться, и шланг медленно, дюйм за дюймом, начал проникать внутрь. — О-о-о-о, — простонал Марк, закатывая глаза. — Боже... какой ты холодный... — Это только начало, — пообещал Брунгильд. — Сейчас будет горячо. И шланг внутри Марка стал нагреваться. Медленно, постепенно, от прохладного к тёплому, от тёплого к горячему. Марк закричал — на этот раз от настоящего удовольствия. — Да! — заорал он. — Да! Ещё! Сильнее! Горячее! Кондиционер взревел на максимальной мощности. Из него хлестал то ледяной, то обжигающий воздух. Шланг внутри Марка пульсировал, вращался, двигался в такт гулу вентилятора. Марк уже не стоял — он висел на шланге, пришпиленный к стене, как бабочка, и кончал, кончал, кончал без остановки. — Я сейчас... — прохрипел он. — Я сейчас... вместе с тобой... ДА! Брунгильд издал победный рёв. Из всех щелей кондиционера брызнул конденсат, заливая пол, стены, Марка. А шланг внутри мальчика дёрнулся в последний раз и выпустил струю ледяного фреона прямо в самую глубину. Марк заорал и потерял сознание. Очнулся он на полу, в луже воды, весь мокрый, дрожащий, но абсолютно счастливый. Кондиционер висел на стене как ни в чём не бывало — белый, спокойный, невинный. Только жалюзи чуть подрагивали, и оттуда капала вода. — Брунгильд... — прошептал Марк. — Ты здесь? — Я всегда здесь, малыш, — раздался тихий голос. — Отдохни. Сегодня был тяжёлый день. Вечером продолжим. Марк улыбнулся и закрыл глаза. Он больше не был Борисом Годуновым. Он больше не был царём. Он был просто Марком — мальчиком, которого трахает кондиционер. И это было прекрасно. В комнату заглянула мама. Увидела голого сына в луже воды, открыла рот, закрыла, молча развернулась и ушла. Из кухни донёсся звук наливаемой валерьянки. А ПК, верный дьяк, вдруг ожил сам собой и выдал на экране одно-единственное слово: «ПОЗДРАВЛЯЮ». Марк, не открывая глаз, показал компьютеру средний палец. У него была любовь. У него был его личный немецкий актив. И пусть весь мир подождёт.